Новости сайта | О проекте | Контакты
 
Новости сайта
О проекте
Библиотека
Календарь Майя
Контактеры 2012
Каббала
Ученые
Ученые стран мира 2012
Тибетские
Камасутра
Тибетская медицина
Контакты
Отзывы и Предложения
Полезное
Обратная связь
Фотогалерея
Поисковая система
Фотографии
Видео

Часть 5
Ордена и разведки

Avant propos

Само название разведывательных служб во многих языках заключает в себе прямой намек на их “секретный” характер — “secret service”, “service secrete”, “тайная полиция”, знаменитое Gestapo (“Geheime Staat Polizei” — “тайная государственная полиция”) и т.д. Тайный характер спецслужб вытекает из природы их деятельности, которая связана со сферой, лежащей либо на грани, либо за гранью легитимных правовых норм. “Секретность” спецслужб объясняется тем, что они имеют дело с реальностью, не принадлежащей к области нормального государственного и международного права. Но если эта реальность не описана в юридических актах, то она все же должна иметь некоторую логику, определенную структуру со своими закономерностями и механизмами, со своей философией и этикой. Разобраться в характере этой непростой реальности, выяснить некоторые основополагающие принципы спецслужб, чаще всего остающиеся вне досягаемости исследователей, и является целью данной работы.

Три уровня: международные отношения, кратополитика, геополитика

Для того, чтобы навести элементарный логический порядок в сложнейшей, запутанной реальности “секретных служб”, где заведомо не существует никакой ясности и прозрачности, где сплошь и рядом трудно понять, с агентом какого государства и какого уровня мы имеем дело, и практически невозможно достоверно выяснить те случаи, когда речь идет о двойной, а то и тройной или четверной игре, где даже в рамках одного государства существуют сплошь и рядом конкурирующие разведывательные структуры, а часто внутри одного и того же ведомства альтернативные враждующие кланы, необходимо прояснить гораздо более общий контекст, в котором существуют и функционируют государства как субъекты мировой политики.

Выделим три основополагающих уровня, описывающих структуру международных отношений.

Первый уровень — это международное право, система двусторонних или многосторонних договоров, определяющих юридические и дипломатические нормы отношений государств между собой. Эта легитимная сторона является самой внешней и самой формальной, воплощающей в себе декоративный аспект международной политики, где за возвышенным, гуманистическим пафосом и мало отвечающими действительности “идеалистическими” формулировками скрываются завуалированные эгоистические интересы конкретных держав. Поэтому для того, чтобы адекватно понимать язык международного права, ясно осознавать смысловую нагруженность его терминов, необходимо освоить систему интерпретаций, научиться осуществлять своего рода дешифровку каждого утверждения, дипломатической ноты или международного договора, поскольку в этой субтильной и многозначной области вещи называются своими именами крайне редко. Чаще всего для адекватного понимания какого-то конкретного события международной жизни приходится прибегать к сложным операциям по расшифровке истинного смысла того или иного официального заявления или договора. Следовательно, само международное право и фасад международных и межгосударственных отношений, воплощенный в договорах, конвенциях, резолюциях международных надправительственных организаций и т.д., не могут служить достаточным самостоятельным материалом для понимания логики политической истории мировых государств и их взаимоотношений. Условность этой сферы, ее подчиненность и недостаточность прекрасно осознается не только профессиональными политиками, дипломатами и руководителями государств, но и обычными людьми, также владеющими, как правило, элементарными навыками расшифровки дипломатических заявлений, которые даже в массовом сознании крайне редко принимаются за чистую монету. Но какую реальность вуалирует собой иносказательные конвенции международного права? Это и есть второй уровень международных отношений.

Этот второй уровень представляет собой реальную стратегическую или силовую раскладку соотношений между реальными державами или блоками государств. Если субъектом международного права выступает любое государство, признанное суверенным, независимо от его политической, стратегической, финансовой и военной мощи, и это государство считается равноправным по отношению ко всем остальным суверенным государствам, то на уровне стратегическом или силовом представление о субъектности резко меняется. Для характеристики “силового” уровня шведский политолог и геополитик Рудольф Челлен предложил термин “кратополитика”, который, в отличие от другого принадлежащего ему неологизма “геополитика”, не привился, несмотря на то, что он довольно точно описывает тот уровень, о котором здесь идет речь. Термин “кратополитика” образован от греческого “кратос”, “сила” и “политика”. Это уровень силового или стратегического рассмотрения статуса государства. Здесь в отличие от международного права картина межгосударственных отношений гораздо реалистичнее.

“Кратополитика” признает стратегическую субъектность далеко не каждого государства, обладающего номинальным суверенитетом, но лишь тех государств, которые относятся к неформальной категории “великих держав” или мощных региональных стратегических образований. Субъекты кратополитики совпадают с субъектами международного права только в тех случаях, когда суверенное государство является достаточно мощным и стратегически полноценным. В таком случае оно может проводить свою собственную линию в определенных границах независимо от международного права, по ненаписанному, формально не признаваемому, но реально существующему и действующему “праву сильного”. Кратополитических субъектов существенно меньше, чем субъектов международного права, и на этом основании картина международных и межгосударственных отношений резко меняется: некоторые государства становятся кратополитическими полюсами, представляющими самостоятельные силовые образования, обладающие достаточным масштабом для того, чтобы использовать более слабые государства в качестве своих стратегических “вассалов”.

Очень важно, что кратополитическая карта не имеет никакой юридической легитимности и никем не признается открыто. Но на деле вся реальная дипломатическая и международно-политическая жизнь ориентируется именно и только на уровень кратополитики. Кратополитика является тем инструментом, с помощью которого интерпретируются явления, принадлежащие сфере международного права. За каждым официальным заявлением той или иной державы стоит конкретный кратополитический момент, выяснение которого и является содержанием дешифровки внешнего, фасадного дискурса. Кратополитический уровень принципиально важен для нашей темы, так как основная деятельность спецслужб протекает именно в контексте кратополитики, которая и является объективной реальностью разведок и контрразведок. Теперь становится понятным использование прилагательного “тайный”, “секретный” в наименованиях многочисленных спецслужб. Дело в том, что сама кратополитика и ее реальные механизмы, ее карты не имеют в международном праве легитимной базы, не регулируются публичными договорами или законодательными актами. Сфера кратополитики является по определению “тайной”, “секретной”, так как ее логика и ее механизмы, будучи реальными и главенствующими, принадлежат теневой сфере, не имеющей внешней регламентации. И логично, что организации и службы, занимающиеся приоритетно именно кратополитическими вопросами, — выработкой кратополитической стратегии, осуществлением разведывательных и подрывных операций и т.д., — принадлежат сфере “закрытого” и “секретного”.

Итак, спецслужбы — явление кратополитическое, напрямую сопряженное со сферой стратегического баланса сил и интересов “великих держав” или “крупных региональных государств”.

Но есть еще и третий, уровень, который является базой для интерпретации самой кратополитики и ее закономерностей. Это уровень геополитики. С точки зрения геополитики, картина международной жизни, политической истории государств и наций, имеет еще более редукционистский вид, нежели кратополитика. Геополитика оперирует с цивилизационным подходом, учитывающим не отдельные силовые полюса (как кратополитика), но глобальные цивилизационные тенденции, сводимые к планетарной дуалистической картине противостояния Суши и Моря, с промежуточными береговыми зонами, за контроль над которыми идет планетарная дуэль «континента и острова».

Геополитика предлагает свою карту мира, где главенствует метастратегический подход. Геополитика относится к кратополитике так же, как кратополитика относится к международному праву. Кратополитика рассматривает международное право как формальность, как дань гуманитарной риторике, и не придает никакого серьезного значения тезису о равноправии номинально суверенных государств между собой. С точки зрения кратополитики, суверенность — понятая как стратегическая суверенность — есть прерогатива небольшой группы стран, значительно превосходящих остальные державы с силовой точки зрения (ясно, что силовой фактор не ограничивается только военной мощью, здесь учитывается также экономическая, финансовая, демографическая, позиционная, индустриальная и др. составляющие). Таким образом, в кратополитике количество реально действующих субъектов международной жизни резко сокращается. Геополитика представляет собой еще более высокую систему, которая сводит кратополитические субъекты к основной геополитической паре: цивилизации Суши и цивилизации Моря, относя к нейтральной, прибрежной зоне все промежуточные образования. Таким образом, среди кратополитических субъектов осуществляется еще одна стадия отбора. Великие державы также распределяются между двух планетарных геополитических полюсов, которые только и обладают реальным геополитическим суверенитетом.

Иерархию суверенитетов можно представить следующей удобной схемой:

1. Суверенитет с позиции международного права (им обладают все государства, признанные большинством других государств);

2. Суверенитет с позиции кратополитики (им обладают только “великие державы”, имеющие относительную стратегическую самостоятельность);

3. Суверенитет с позиции геополитики (им обладают только две осевые державы или два блока держав, составляющие ядро, соответственно, цивилизации Суши и цивилизации Моря).

На высшем геополитическом уровне существует два субъекта международной истории. На нижнем уровне международного права количество субъектов совпадает с количеством существующих в данный момент государств. На промежуточном кратополитическом плане действует небольшое число держав, превышающее число два, но намного меньшее, чем совокупность всех государств мира. И подобно тому, как кратополитика представляет собой базу интерпретации официальной стороны международной жизни, так геополитика является инструментом интерпретации самой кратополитики. В этой иерархии планов и следует рассматривать реальную политическую историю мира.

Теперь, возвращаясь к теме спецслужб, можно сказать, что “секретные службы” являются осевой концептуальной конструкцией кратополитического плана, и поэтому исследование их деятельности и структур требует прояснения кратополитической карты мира. Эта карта тоже не самодостаточна, но нуждается в расшифровке и интерпретации. Окончательная интерпретация возможна исключительно с позиций геополитики.

Мы логически подходим к тому, что реальную историю спецслужб невозможно восстановить без апелляции к геополитике, которая поможет осознать всю полноту картины, остающейся за кадром не только в узких и часто демагогических границах официального дипломатического языка, но и в более реалистическом и жестко откровенном мире кратополитики.

При этом напрашивается еще один гипотетический вывод: подобно тому, как сами спецслужбы в обычном понимании представляют собой реалистичное осознание кратополитической реальности, источник и исполнитель кратополитической активности, должны существовать еще более “тайные” и “секретные” службы — “секретные в квадрате”, миссия которых сопряжена напрямую с геополитикой. Эти “геополитические спецслужбы” выступают как архитекторы кратополитических операций, как высшая силовая элита, работающая с фоновыми цивилизационными реальностями, предшествующими переходу волевого импульса на кратополитический уровень.

Иерархия планов подводит нас вплотную к иерархии организаций, связанных с международной политикой. Самым внешним ведомством, не имеющим характера секретности, является Министерство иностранных дел. Но вместе с тем, совершенно очевидно, что адекватная деятельность его руководителей не может ограничиваться формальной сферой теории международных отношений и дипломатическими нормативами. В своей верхушке МИД оперирует с кратополитическими реальностями, и отсюда традиционная связь дипломатии и разведки.

В очищенном виде кратополитика осознается и разрабатывается в созвездии государственных служб, связанных с безопасностью, разведкой, контрразведкой, политической полицией и т.д. Это второй организационный уровень государственных структур, связанных с международной стратегией. Органы госбезопасности формируют кратополитическую картину международной политики, которая транслируется далее в форме директив Министерству иностранных дел. Кратополитически спецслужбы оперируют с реальностью, более прагматичной и жесткой, нежели дипломаты. Правовые аспекты здесь играют подчиненную роль, а реальные страгические интересы державы ставятся заведомо выше “гуманитарных” конвенций. Это очевидные истины, соответствующие реальному положению дел в любой державе и на любом историческом этапе.

Другое дело высший геополитический уровень. Здесь мы сталкиваемся с удвоенной секретностью, с организациями, само существование которых является тайной для обычных секретных служб.

Проблемы цивилизационного противостояния и геополитической раскладки сил могут адекватно рассматриваться и решаться на высшем организационном плане, где имеют дело с максимальными формами обобщения, куда сходятся нити сложной кратополитической картины, где все вещи, наконец, называются своими именами.

Можно назвать этот организационной уровень “метастратегическим центром” или “метаспецслужбами”. Речь идет об интеллектуально-аналитических структурах, которые инструктируют и консультируют высшие инстанции власти не просто в государстве, а на уровне геополитических блоков государств. В некотором смысле, эта структура надгосударственная, оперирующая категориями, превышающими уровень и компетенцию глав государств. Но вместе с тем, именно эта структура и обеспечивает стройность и последовательность действий обычных спецслужб, так как ориентирует их деятельность в глобальном ключе, помещает их в конкретный геополитический контекст, где они и начинают действовать, как правило, не осознавая в полной мере ни конечной цели, ни общих правил игры.

Эти загадочные геополитические центры по самой логике своей миссии должны иметь некоторое отношение к спецслужбам, действовать внутри них, в их среде. Вместе с тем, они не тождественны никакому конкретному подразделению этих спецслужб и не подконтрольны высшей государственной инстанции даже в тех образованиях, которые являются полноценными кратополитическими субъектами, не говоря уже о номинально суверенных государствах. Единственным исключением из этого правила являются осевые геополитические образования, которые в конкретный исторический момент выступают синонимами цивилизаций — Суши и Моря.

В этом случае и правительственный уровень и верхушка спецслужб должны, по определению, иметь о геополитике ясное представление и координировать прикладные аспекты своей стратегии с метастратегическими данными. Но и в данном случае должно существовать четко фиксированное различие между кратополитическим уровнем и центром принятия геополитических решений, поскольку такие осевые геополитические образования вынуждены решать помимо цивилизационных еще и прагматические кратополитические задачи.Таким образом, и здесь возникает необходимая организационная дифференциация, отражающая двойственность перспектив. С одной стороны, существует аппарат цивилизационно-геполитического руководства и анализа, с другой — более конвенциональные кратополитические спецслужбы. И естественно, степень секретности и закрытости геополитического сектора является намного большей, чем обычных кратополитических институтов (разведка, контрразведка, разнообразные структуры государственной безопасности и т.д.), вплоть до того, что сам факт наличия таких суперструктур вполне может оставаться “тайной” -- даже не государственной, но “цивилизационной”. Это тем более важно по той причине, что на уровне геополитики ясно обнаруживается прагматический и цивилизационно обусловленный характер многих стратегических шагов, что в определенных обстоятельствах может раскрыть реальную подоплеку некоторых масштабных кратополитических действий, которую, напротив, для их успешного завершения, важно максимально тщательно скрывать.

Подобно тому, как мы вычленили три уровня понимания суверенитета, можно соответствующим образом выделить общую модель ведомств, связанных с этими тремя уровнями. 1. Министерство иностранных дел (существующее в каждом государстве, признанном международным сообществом).

2. Спецслужбы, занятые кратополитическими операциями (их центры существуют только в “великих державах”, а спецслужбы второстепенных государств являются полностью зависимыми и подчиненными филиалами этих центров).

3. Метастратегические центры геополитики (они присутствуют только в двух геополитических цивилизационных центрах, контролируя не только кратополитическую структуру самих этих “осевых государств”, но и гигантскую общепланетарную сеть спецслужб, включающую приблизительно половину самостоятельных кратополитических разведовательных и контрразведывательных организаций).

Такова полная картина международной реальности. Такова структура “секретных служб”, играющих важную роль в структурировании и контроле над этой реальностью.

Исходя из этой отправной парадигмы мы и попытаемся разобрать более общие аспекты проблемы.

Геополитика

Чтобы понять общий контекст, с которым имеют дело метастратегические организации, необходимо кратко напомнить основные положения геополитики, подробно изложенные в нашем учебнике “Основы геополитики”.

Геополитическая картина мира исходит из того, что ход истории предопределен географическими параметрами. Но речь в данном случае идет не о решающем влиянии строго внешнего природного фактора на человеческую цивилизацию, а о том, что качество пространства становится цивилизационным фактором в тот момент, когда оно переходит на уровень сознания. Таким образом, неверно в случае геополитики говорить о географическом детерминизме. География становится судьбой, т.е. превращается в собственно геополитику тогда, когда она переходит с уровня природы на уровень культуры. Иными словами, геополитика — это осознанная на уровне культуры география, ставшая цивилизационным, духовным фактом, осмысленным вектором макроцивилизационного развития.

Геополитика как наука выделяет два глобальных полюса — сушу и море. Суша порождает свой тип цивилизации, море — свой. Из этого дуализма проистекает пространственная предопределенность истории. Суша противостоит морю, море — суше. Между этими двумя реальностями, полюсами, возникает поле напряженности, которое и есть содержание истории, точнее, пространственное содержание истории, цивилизационное ее содержание. Море предрасполагает к цивилизации торгового, “карфагенского”, либерального типа, к цивилизации, основанной на идее свободного обмена, индивидуализма, социального контракта. Влажная и гомогенная природа морских просторов диктует жесткое разделение на человеческое (экипаж корабля) и нечеловеческое (однообразие морского пейзажа), на технику и отчужденную внешнюю реальность. Так возникает противопоставление человека и мира.

Суша предопределяет “римский”, иерархический, героический тип цивилизации, основанный на идее сакральности и жертвенности. В центре Суши стоит дом как культурный венец природного бытия. Человек сухопутной цивилизации укоренен в почве и живом окружающем мире, в мире качественного пространства, естественный рельеф которого предопределяет формы социальной организации и государственности.

Между Сушей и Морем идет постоянное цивилизационное противостояние, “великая война континентов”. Это динамика геополитической истории человечества.

В ходе исторического процесса обе цивилизационные формы тяготеют к тому, чтобы вобрать в себя максимальное количество территорий и очистить свой цивилизационный идеал от случайных примесей. Так постепенно складывается геополитическая картина противостояния атлантизма и евразийства. Атлантизм — последнее воплощение метастратегического вектора Моря, опирающееся на последние столетия цивилизационного развития Запада и особенно англосаксонского мира. Соответствующей атлантизму социально- экономической формацией является “либерал-капитализм”, “буржуазно-демократический мир”. В последнее столетие инициатива флагмана атлантизма окончательно переходит от Европы и Англии к США. Начиная со второй половины XX века, именно США воплощают в себе полюс Моря, оплот торговой цивилизации, Мировой Остров, гигантский торговый корабль, плывущий в мировом океане.

Противоположный евразийский, сухопутный полюс исторически формируется вокруг Москвы, и постепенно в советский период русской истории евразийский блок достигает своего максимального пространственного воплощения, раздвигая пределы цивилизационного влияния почти на половину земного шара. В этом геополитики видят не исторический произвол, но естественную и закономерную логику организации самого земного пространства, в котором акцентирован Мировой Остров (Америка, континент вытянутый вдоль меридиана) и Мировой Материк (Евразия, континент, вытянутый вдоль широты). Между Америкой и Евразией на глобальном уровне вновь воспроизводится противостояние Карфагена и Рима, завязываются узлы планетарного конфликта новой пунической войны.

Евразия имеет свою ось: это “сердцевинная земля”, heartland, совпадающая с землями России. Она находится в глубине евразийского континента, в максимальном удалении от южных и западных теплых морей, освоенных ранее атлантистами. Между “сердцевинной землей” и мировым островом лежат промежуточные пространства, наиболее значимыми из которых являются “береговые зоны” Евразии, rimlands. Эти береговые зоны подвергаются одновременно двум противоположным геополитическим импульсам — центростремительному, евразийскому, сухопутному, идущему из “сердцевинной земли”, и центробежному, атлантистскому, морскому, идущему от внешнего по отношению к Евразии мирового острова. По историческим причинам позиции атлантизма в береговой зоне особенно устойчивы и сильны на Западе и менее устойчивы на Востоке. Но с геополитической точки зрения, независимо от этого вся полоса “береговых зон” — от Западной Европы через Ближний Восток вплоть до Китая и Индокитая — представляет собой сущностно двойственную реальность, определяемую воздействием разнонаправленных сил.

Среди геополитиков нет единодушного мнения относительно того, что является наиболее значимым пространственным образованием. Первые геополитики (особенно Х.Макиндер) считали, что решающим в вопросе мирового господства является контроль над Евразией. Отсюда знаменитая максима - “кто контролирует Евразию, тот контролирует мир”.

Некоторые позднейшие геополитические школы несколько пересмотрели эту позицию, заявив, что Евразия как “сердцевинная земля” в огромной степени зависит от “береговых зон”, без контроля над которыми она остается планетарно беспомощной. Но в обоих случаях признается важность битвы за Евразию и за контроль над ее береговыми зонами.

Цивилизационная значимость “береговых зон” отмечается геополитиками и в сфере культуры, так как, находясь на перекрестье двух геополитических импульсов, соответствующих двум цивилизационным стихиям, береговые народы традиционно считаются создателями наиболее совершенных форм человеческой культуры и ареной того, что принято называть “историей”. Геополитический подход повлиял на многие современные философские и исторические школы, которые признали культуру следствием двух векторов давления противоположных разновидностей качественного пространства.

Эта кратко изложенная нами геополитическая картина мира описывает контекст и приоритеты деятельности и планирования тех секретных организаций, которые ответственны за разработку и осуществление метастратегических операций планетарного масштаба. Именно с такой картой цивилизаций, их противостояния и их пространственной диспозиции имеет дело узкая группа людей, компетенция которых намного превышает уровень глав государств и их силовых ведомств.

Независимо от конкретики государственных интересов, от благосостояния наций и экономических императивов, часто вопреки поверхностно понятой государственной и социальной целесообразности, вынужденно действуя в атмосфере строгой секретности, иерархи практической геополитики ставят и осуществляют долговременные, крупномасштабные планетарно-исторические задачи, связанные с этапами невидимой непосвященным “великой войны континентов”.

На основании даже беглого изложения основ геополитики применительно к структуре спецслужб становится ясно, что существует всего два центра метастратегической деятельности, два источника глобальной геополитической воли. Один из них представляет собой централ “атлантистских сил”, другой — “евразийских”; один стоит на страже геополитических интересов Атлантики, моря, другой — Евразии и суши.

Бросается в глаза, что оба центра имеют надгосударственный уровень, так как не всегда и не во всех случаях интересы даже таких осевых государств как США или Россия строго совпадают с интересами Атлантики или Евразии. Если взять эти страны как геополитические явления, то тождество интересов будет очевидным. Но на более низком и относительном уровне, эти вещи не столь понятны и не столь сами собой разумеются. И поэтому геополитические центры и организации, о которых идет речь, с необходимостью должны быть тщательно закрыты как внутри, так и вовне этих государств.

Сверхсекретный характер геополитики и геополитических центров с еще большим основанием проступает в иных государствах, нежели осевые цивилизационные центры. Здесь деятельность геополитических служб является проявлением особой воли, посторонней относительно кратополитической структуры самого государства. Поэтому для секретности здесь есть еще больше оснований. Вместе с тем, в государствах, являющихся геополитическими сателлитами или ареной противодействия двух планетарных геополитических сил — даже в том случае, если они представляют собой мощные центры кратополитического суверенитета, — необходимо постоянное взаимодействие между обычными спецслужбами, осуществляющими задачи в рамках кратополитических интересов государства, и глубоко законспирированными геополитическими централами. Иными словами, сфера действия оперативных геополитических организаций является секретной надстройкой над основным зданием традиционных спецслужб, и в осевых геополитических полюсах и во второстепенных “ауксилиарных” пространствах.

Геополитические операторы руководствуются только суммарными интересами суши или моря, а остальные стратегические и кратополитические интересы своих и чужих государств представляются им второстепенными и подчиненными реальностями.

Метастратегов интересует абсолютным образом лишь интересы сухопутной цивилизации, Евразии, ее геополитическая мощь. Если эта цель входит в противоречие с локальными интересами одного из объективно евразийских государств, с конкретным правительством или социально-экономическими приоритетами отдельного народа или общества, метастратеги по уровню своего положения будут действовать вопреки локальным интересам даже в том случае, если речь идет о собственной стране, ее правительстве и населении. Это касается как представителей суши, так и представителей моря. Таковы закономерности геополитики как дисциплины и сферы действия.

Ордена

Все изложенное выше дает нам априорно логическую парадигму, в которую должны быть помещены модели действия и противодействия спецслужб. Эта парадигма сводится к следующей общей формуле.

Существует два геополитических центра, соответствующих цивилизации моря и цивилизации суши. Им соответствуют сверхсекретные метастратегические организации, которые координируют, предопределяют, планируют и осуществляют шаги планетарного масштаба, надзирают над ходом борьбы цивилизаций. Это своеобразные генеральный штаб суши и генеральный штаб моря. Иными словами, соответствующие центры решений и анализа могут быть названы “орденом Евразии” или “орденом Атлантики”.

Сам факт существования этих организаций не может быть фиксированной очевидностью, не может иметь верифицируемых конституционных или легитимных основ или документов. Этому противоречит сам цивилизационный характер их деятельности, не санкционированной никакими инстанциями и обязанной по своей природе оставаться строго секретной. В отношении этих инстанций бесполезно пытаться обнаружить их подлинное название или аббревиатуру, под которыми они фигурируют во внутренних документах. Ни таких названий, ни таких аббревиатур не существует. Эта реальность не подлежит исторически достоверной верификации, и на этом основании ее часто относят к области “мифа”. Поэтому названия, которые мы все же к ней применяем, являются в достаточной степени условными и обобщающими. Вместе с тем, на ином более конкретном и доступном историческому анализу уровне — и в первую очередь, на уровне кратополитики — постоянно прослеживается наличие ясной, последовательной, управляемой единой волей и единой логикой деятельности, которая не может быть случайной или бессознательной, не может быть сведенной к серии странных совпадений. Эта деятельность проявляется в самых разнообразных сферах политической, социальной, культурной или религиозной жизни народов, и при всем многообразии факторов отчетливо прослеживается как таковая следованием предначертанному плану.

Конечно, можно было бы отнести конкурирующую геополитическую стратегию двух альтернативных цивилизаций к “хитростям мирового разума”, к объективной логике истории, не осознаваемой людьми, действующей помимо их сознательной воли. Но это опровергается тем фактом, что при всей закрытости и неизвестности геополитической науки и ее основополагающих позиций, они все же спустя какое-то время попали в сферу внимания интеллектуальной общественности.

В этом отношении можно провести параллель с марксизмом: до какого-то времени законы “смены формаций” и “соотношения производительных сил и производственных отношений” действовали объективно без их полного осознания субъектами экономической истории (Трудом и Капиталом, антагонистическими классами и т.д.), но, начиная с определенного момента, эта закономерность осознается и становится активным учением, взятым на вооружение заинтересованными сторонами. Этот переходный момент есть точка рождения идеологии. В отношении марксизма не представляет труда исторически отметить эту точку, и показать, где начинается осознанное отношение к экономическим законам, а где это отношение инерциально и пассивно. В области геополитики аналогичный момент наметить труднее в силу крайней деликатности той области, с которой геополитика имеет дело. Но все же на рубеже ХХ века становится совершенно очевидно, что базовые геополитические принципы вполне осознаются рядом политологов и идеологов, и есть все основания предположить, что параллельно создаются и “закрытые организации”, соответствующие данной аналитической и проективной парадигме, реализующие ее на практике.

Так как подавляющее большинство современных мировоззренческих структур — идеологий, движений, партий, обществ и т.д. — возникли под прямым или косвенным воздействием европейских тайных обществ масонского или парамасонского типа (в том случае, если речь не шла о секуляризированных проекциях чисто религиозных организаций или сект), то можно предположить, что и геополитические центры имеют сходное происхождение. Утверждать это со всей определенностью невозможно, но по логике вещей дело должно было обстоять именно так или приблизительно так.

Еще раз подчеркнем, что формулы “орден Евразии” и “орден Атлантики” являются наименованиями условными. Они точно соответствуют характеру и сфере деятельности высших геополитических центров, недвусмысленно характеризуют ее направленность и ее рамки. Вместе с тем это не самоназвание и не шифрованный код. Добавление слова “орден” в этом сочетании призвано акцентировать “закрытый”, “обособленный” характер этих структур, солидарных, замкнутых, связанных строжайшей тайной и дисциплиной. Все эти черты были в какой-то мере свойственны историческим рыцарским и религиозным орденам, да и сами масоны сплошь и рядом называют себя “орденом” без всяких дополнительных пояснений.

Итак, “орден Евразии” и “орден Атлантики”. Их цели вытекают из объективной геополитической картины мира. “Орден Евразии” стремится укрепить стратегические и метастратегические позиции Heartland’а, Суши, сухопутной цивилизации, теллурократии.

На уровне стратегическом это означает максимальную интеграцию евразийских пространств вокруг “географической оси истории”, создание мощного и стратегически единого “континентального блока”. Если рассматривать ту же задачу в географическом смысле, то она будет выражаться в необходимости распространить контроль внутриматериковых пространств Евразии (расположенных в России и вокруг нее) вплоть до ее естественных границ, совпадающих с морским побережьем.

Это означает, что первоочередной задачей “Ордена Евразии” является достижение полного контроль над “береговыми зонами” материка, rimlands, превращение всего материка в единое геополитическое пространство с осью и центром в просторах Heartland’а.

Конечной метастратегической задачей является второй этап экспансии, теперь уже основанной на покорении морской стихии, направленной на распространение геополитического контроля в регионы мирового острова, т.е. постепенное отвоевывание Атлантики, начиная с береговых пространств американского континента, которые должны, в свою очередь, быть превращены в стратегические базы Евразии.

Но отдельные изолированные стратегические вылазки в пределы, контролируемые Морем и талассократией, могут предприниматься и на ранних стадиях в целях дестабилизации геополитического противника.

Кроме того, “орден Евразии”, безусловно, заинтересован в максимальной провокации внутренних катастроф на базовой территории “атлантического блока”, в подрывной деятельности, в провоцировании масштабных процессов, способных ослабить противника в его центрах.

Эта задача имеет вместе с тем и культурное, духовное измерение, так как основные положения евразийского, “восточного” духа, в основных своих положениях противоположны “духу западному”. “Восток”, отстаивая свою цивилизацию на силовом уровне, защищает и утверждает также особую систему или соцветие систем, духовных и культурных ценностей, выработанных тысячелетиями особого пути.

И наконец, огромным и до некоторой степени самостоятельным значением обладает экономический фактор, так как Евразия имеет собственные экономические интересы и специфику разнообразного, но по основным параметрам сходного хозяйственного уклада, который необходимо защищать, а по возможности и навязывать геополитическому противнику и особенно промежуточным зонам. Совершенно симметричная задача и у “ордена Атлантики”. Единственная разница состоит в том, что обе структуры находятся в разных геополитических стадиях. Цивилизация моря завершила стратегическую интеграцию своего гигантского “островного государства” и не имеет “береговых зон”, которые контролировались бы соперником (не считая Кубы и латиноамериканской партизанской герильи). Вместе с тем она не только контролирует большинство морских пространств на планете, но имеет и огромное и устойчивое влияние на всем протяжении евразийских береговых зон, начиная с такой ключевой территории, как Западная Европа, которая во всей геополитической конструкции играет едва ли не решающую роль.

Но общий смысл стратегии “ордена Атлантики” остается тем же: ему необходимо сохранить собственное стратегическое единство, усилить контроль над морями, укрепить присутствие в береговых зонах Евразии, и максимально расширить их, причинив как можно больше вреда Heartland’у на его собственной территории, а в пределе, вообще уничтожить всю евразийскую конструкцию, превратив континентально-стратегическое, цивилизационное единство в осколки.

Стратегическая цель также сосуществует здесь и с духовно-культурными и экономическими задачами: атлантизм имеет собственное культурное кредо, свои экономические интересы и экономико-социальные парадигмы. Все это является различными сторонами единого геополитического вектора развития. И поэтому мир моря в своей борьбе с сушей помимо чисто силового фактора использует — и надо признать крайне эффективно — активное насаждение на подконтрольных суше и даже враждебных морю территориях своей собственной культурной парадигмы и своих экономических моделей.

Таким образом, столкновение идет одновременно на многих уровнях, а их координация сходится к тем таинственным инстанциям, которые мы определили как “орден Евразии” и “орден Атлантики”. Тот факт, что в данном противостоянии геополитических миров важную роль играет вся совокупность цивилизационных элементов, убеждает, что в высшей инстанции “орденов” должна присутствовать довольно сложная и емкая парадигматическая модель, которая соотносит между собой процессы и тенденции, протекающие на разных уровнях и имеющих разную природу и структуру. Это заставляет нас предположить, что методология этих структур, а также личности людей, ответственных за их функционирование, должны быть очень необычными, выдающимися, выходящими за рамки традиционных дисциплин и психологических типов.

Четырехчленная структура геополитических централов

В соответствии с перечисленными задачами интересующих нас “орденов” легко представить себе их внутреннюю структуру или подразделения, которые должны в них существовать.

“Орден Евразии” должен иметь центр континентальной интеграции. Это подразделение ответственно за укрепление стратегических связей с теми геополитическими образованиями, которые уже входят в единую систему с центром Евразии, Heartland’а. Это охранительно-консервативная функция, которая, однако, сопряжена с превентивным предупреждением центробежных процессов и реальным укреплением структурного единства. Так как геополитическая система является динамической, то центробежные импульсы присутствуют всегда (хотя и с разной силой и степенью интенсивности) во всех ее точках, даже самых близких к центру. Кроме того, здесь же возникает проблема давления внешнего, “нейтрального” пояса, который вполне может быть стратегической зоной сепаратистских импульсов, идущих извне и координируемых противником. Следовательно, задача “укрепления и сохранения” становится отнюдь не простой. К этому следует добавить, что геополитический враг действует и на самих евразийских территориях, через сеть геополитической агентуры, базирующейся на слабых элементах. По этой причине возникает необходимость в контрразведывательной деятельности.

Заметим, что сходство с традиционными системами безопасности здесь далеко не полное. Важно всегда строго разграничивать сферу кратополитики и геополитики. Между ними существует лишь аналогия, но не тождество. Каждое или почти каждое государство стремится к сохранению территориальной целостности и к противодействию разведслужбам иностранных держав. Но семантическая квалификация “угрозы” или “агента влияний” в обоих случаях различна. Серьезную “геополитическую угрозу” могут представлять тенденции, которые, напротив, представляются совершенно безобидными с позиции государственной целостности, кратополитики. Так же обстоит дело и с проблемой идентификации “агентов влияния”. На уровне геополитики ими являются те деятели или организации, которые — даже косвенно и через довольно отвлеченные парадигмы — способствуют в перспективе ослаблению евразийских позиций и усилению сил атлантизма. Но на кратополитическом уровне, на уровне обычных спецслужб, такая деятельность — если, конечно, она не сопряжена с прямой вербовкой представителями иностранных спецслужб — никак не квалифицируется и повлечь за собой никаких оперативных мер не может.

Иными словами, “орден Евразии” оперирует с реальностями, угрозами и тенденциями, намного превышающими компетентность конвенциональных кратополитических структур. Отсюда вытекает обособленность и уникальность внутреннего, “контрразведывательного”, охранительного подразделения “Ордена Евразии”.

Вторым подразделением (или управлением”) “Ордена Евразии” должен логически являться “отдел береговых зон”. В задачу этой структуры входит организация интеграционистских процессов в категории геополитических территорий, называемых “rimlands”, и противодействие в тех же областях противоположным действиям атлантизма. Здесь также существует аналогия с традиционной разведкой (военной, политической, стратегической и т.д.), но уровень снова совершенно иной. Главное отличие заключается в том, что усиление влияния в “береговых зонах” и включение их в единый стратегический союз отнюдь не всегда и не напрямую связаны с конкретикой политической ситуации той страны, которая является осевой в евразийской конструкции. Так как внешняя разведка подчинена исключительно кратополитическим (в нашем случае практически совпадающим с государственным) интересам, она вынуждена следовать за конкретикой реальной политической обстановки и подстраивать свою деятельность под сиюминутный политический курс центра. Деятельность “ордена Евразии” в “береговых зонах”, напротив, совершенно не зависит от тактического плана, ориентируясь на долгосрочную, фундаментальную цель. Следовательно, и в этом секторе существует серьезный методологический и организационный зазор. Третьей структурой “ордена Евразии” является “морское отделение”, т.е. организация, ответственная за противодействие талассократии за пределом евразийского континента, ориентированная на создание возможных очагов стратегического присутствия Евразии в нейтральных территориях и, если возможно, в “береговой зоне” атлантистского противника (которым приоритетно являются сегодня США).

И, наконец, четвертым подразделением является “диверсионный отдел”, сосредоточенный на организации и проведении субверсивных масштабных цивилизационных операций против талассократии на ее собственных землях, “ в тылу”. Поскольку речь идет в данном случае о цивилизационном противостоянии, то критерии и методология такой подрывной работы, создание “агентуры влияния” и системы провоцирования долгосрочных катастрофических процессов выходят далеко за рамки традиционных разведывательных средств.

Точно такой же четырехчленной структурой должен обладать и “орден Атлантики”, и к нему можно отнести все сказанное относительно структуры “ордена Евразии”. Единственное отличие состоит в том, что “орден Евразии” имеет одну внутреннюю, “охранительную”, “контрразведывательную” часть, и три “наступательных”, “инициативных”, ориентированных на критические, экстремальные, неравновесные процессы, а “орден Атлантики”, по меньшей мере, в его актуальном состоянии, напротив, имеет три “охранительных” (по сути “контрразведывательных) отдела, и лишь один “наступательный”. Такая асимметрия отражает общую картину геополитики: “атлантисты” уже добились интеграции территорий своего материка, прочно закрепились в береговых зонах Евразии, и им остается только продвигаться вперед, расширяя эти зоны в глубь континента и дестабилизируя внутреннюю обстановку в пределах Heartland’а. Евразийцы же находятся в менее выгодном состоянии, так как они еще не интегрировали свой материк, не перешли к “морской” фазе и, соответственно, не закрепились в береговой зоне противника. Поразительно, что такая асимметрия запечатлена и в самой структуре двух противоборствующих геополитических реальностей: Евразия вытянута по широте, Америка по долготе. Но существует геополитическая закономерность, отмеченная К.Хаусхофером и заключающаяся в том, что интеграция по меридиану проходит гораздо легче, чем интеграция по параллели. Возможно, в случае Евразии и Америки огромную роль играет также расположение горного хребта, который в одном случае представляет собой важную естественную границу (евразийская гряда гор от Пиренеев до Тибета и Манчжурии), а в другом нет (Скалистые гора, Кордильеры, Анды). Как бы то ни было, асимметрия орденской структуры вытекает из самой геополитической картины мира, а та, в свою очередь, тесно связана с географией.

Пока же необходимо ясно усвоить, что уровень геополитических операций по всем четырем выделенным направлениям является качественно иным, нежели действия и операции, традиционно разворачивающиеся в пределах кратополитики, т.е. обычных спецслужб.

Четыре подразделения геополитических орденов являются невидимой надстройкой над всей системой спецслужб, проводящей собственную линию совершенно самостоятельно, но использующей в качестве инструментов классические кратополитические механизмы и организации. В определенные периоды истории геополитический рельеф “ордена Евразии” и “ордена Атлантики” выступает на поверхность, и в таком случае, возникает резонанс между геополитикой и кратополитикой. В другие периоды эти две реальности разделяются. Но сам рисунок резонансных периодов позволяет очертить общую траекторию геополитической деятельности метастратегических центров, дедуктивно выстроить и те отрезки, которые не отмечены данным резонансом и проходят за пределами явной и верифицируемой истории спецслужб.

Мондиализм

Для полноты картины следует отметить, что наряду с двойственным геополитическим делением карты мира существует еще одна модель, которая так или иначе дает о себе знать. Это — концепция мондиализма. Согласно этой модели, цивилизаионный дуализм, не говоря уже о более частном кратополитическом дроблении человечества, представляет собой не историческую норму, не объективную, вписанную в рисунок планеты диалектику развития человечества, остающуюся константой независимо от этапов его трансформации, но некий случайный и неокончательный период, ограниченный конкретными сроками и подлежащий преодолению. Мондиализм настаивает на необходимости однородной унификации мира, на конвергенции геополитических полюсов, на превращении планеты в Единый Мир с единым Мировым Правительством, своего рода Соединенные Штаты Мира. В основе такой концепции лежит представление о сущностном единстве человека, гуманистический оптимизм, отказ от признания обоснованности цивилизационных противоречий, и в пределе, стремление отменить устойчивую социологическую иерархию интерпретационных уровней, воплощенную в упомянутом выше трехчастном делении.

Заметим, что мондиалистская доктрина не претендует на то, чтобы преодолеть геополитический дуализм, не представляет собой — даже чисто теоретического — синтеза тех цивилизационных парадигм, которые предопределяет базу геополитики. Мондиализм в принципе отвергает обоснованность планетарного дуализма, затушевывая, а то и просто отрицая, глобальные исторические и духовные импульсы, которые за этим скрываются. В некотором смысле, мондиализм представляет собой противоположность дифференциации, настаивает на отмене качественных характеристик, лежащих в основе культурной, национальной, и цивилизационной самоидентификации людей. Мондиализм есть не преодоление геополитики, но отрицание геополитики, а также кратополитики, и даже этно-государственной принадлежности.

Вместе с тем, так как мондиалистская парадигма оперирует с глобальными категориями, напоминающими терминологический арсенал геополитики и кратополитики, но имеющими совершенно иное значение, в определенных случаях мондиалистские темы могут быть рассмотрены в геополитическом ключе. При этом мондиалистская парадигма входит в прямое противоречие с геополитической парадигмой. В таком случае можно было бы говорить о попытке релятивизировать или вообще отрицать обоснованность и значительность геополитического подхода в целом. И на сей раз речь идет не о простом неведении (как это имело бы место, если геополитические законы отрицались бы с позиций кратополитики или внешнего международного права, не говоря уже об обывательском нигилизме в отношении сложных интерпретационных схем), но о попытке сознательно релятивизировать геополитический подход, принизить его решающее значение. На практике такая позиция способна в конкретной ситуации сыграть на руку одной геополитической силы против другой, чтобы ослабить геополитическую бдительность, заронить сомнение в основательности и фундаментальности дуалистического представления о цивилизации. В какой-то ситуации мондиалистский проект может служить инструментом концептуальной дезинформации для Евразии, в другое время выполнять ту же миссию в интересах атлантизма. И в зависимости от того, какой геополитический полюс в конкретной ситуации использует мондиалистскую конструкцию, она приобретает (явно или косвенно) цивилизационный оттенок, свойственный заинтересованной стороне. Иными словами, будучи внешне антигеополитической концептуальной конструкцией, призванной принизить значение цивилизационного дуализма, на практике мондиализм может выступать как поле противодействия тех же самых геополитических полюсов, входящих в этой особой и довольно тонкой области в неявное и скрытое доктринальное противодействие.

В качестве примера можно упомянуть ранние мондиалистские группы типа английских “общества Круглого Стола” Сесила Роудса и “Фабианского общества”. Обе организации отличались акцентированием необходимости унификации мира и создания единой управляющей структуры (Мирового правительства). Но при этом “Круглый Стол” Роудса был ориентирован в более атлантистском ключе, а у “фабианцев”, напротив, различались легкие евразийские тенденции. Другие примеры приведены в главе “Заговор против СССР”.

Как бы то ни было, мондиалистский проект принадлежит к сфере, смежной с уровнем действия и анализа двух геополитических орденов, хотя структурно эта область самостоятельная и отдельная. Вместе с тем сама глобалистская ориентация мондиалистов и их специфической культурно-социальной среды делала их привилегированной зоной действия представителей интересующих нас “метастратегических организаций”. И именно в этих мондиалистских средах больше вероятности обнаружить следы представителей тех сверхсекретных организаций, которые нас интересуют.

Прояснив уровень действия геополитических организмов, их общую структуру и, самое главное, их качественное отличие от организаций кратополитического плана, нам остается только наложить эту модель на совокупность исторических фактов и выявить общую интерпретационную модель, которая позволит заглянуть в тайну тайн мировых процессов.

Здесь необходимо затронуть еще один вопрос, связанный с психологическим типом людей, являющихся характерными представителями “секретных служб”.

Раздвоенность сознания

Тип человека, становящегося сотрудником спецслужб, является совершенно особым. Конечно, в этой сфере деятельности существует множество побочных, подсобных организаций, обеспечивающих технические аспекты деятельности, где работают вполне обычные люди. Но ключевые организации и подразделения разведки и контрразведки, “секретных служб” комплектуются людьми особыми, обладающими специфическими характеристиками и наклонностями. Это касается обеих сфер: и кратополитической и геополитической. Хотя в разной степени.

Сама область кратополитики находится за пределом конвенциональных юридических нормативов. Люди, действующие в этой сфере, должны руководствоваться особым, двойственным, представлением о “легальности”, “законности”, “преступлении” и пр. Если считать законопослушность характеристикой нормального члена общества, то деятель спецслужб сразу попадает в обособленную область, где “законопослушность” обнаруживает свою относительность. Сотрудник спецслужб с первых шагов своей профессиональной подготовки осваивает навык постоянного разделения двух планов социальной реальности — “номократического” и “кратополитического”. В одной из них доминирует общий социальный закон. В другой цели, задачи и методы их осуществления выходят далеко за рамки этого закона. Между социально-юридическим законом и нравственно-этической сферой, как правило, существует прямая связь. Законное и легитимное считается одновременно “моральным”. Верно и обратное: преступление нормативов “номократии” отождествляется не только с юридическим, но и с моральным, психологическим проступком. Поэтому сотрудник спецслужб вынужден постоянно подвергаться психологическому раздвоению, удерживать одновременно две логики и два плана. С одной стороны, он остается в рамках конкретного общества с присущими ему нормативами, с другой — принадлежит к реальности, в которой доминируют совершенно иные представления о “допустимом” и “недопустимом” и в дальнейшей перспективе о “добром” и “злом”.

К раздвоению ведет не только профессиональная подготовка. Выбор профессии, призвание, склонность и симпатии к двуплановому существованию заведомо предполагают особую структуру психологического типа у человека, выбравшего работу в “секретных органах” делом жизни. Иными словами, классический сотрудник спецслужб, «активист кратополитической сферы», должен иметь психологическую склонность к раздвоенному существованию, которая в процессе исполнения функций развивается, укрепляется, становится стабильной и освоенной. Можно определить эту особенность как “двухуровневое существование”. Причем очень важно, что практика такого существования не должна приводить к дисбалансу личности, к доминации одного из этих уровней над другим, так как это полностью дисквалифицирует личность. Оба уровня (и “социальный” и “кратополитический”) должны быть в одинаковой мере освоены, и человек должен ощущать себя в них и по отдельности и одновременно уравновешенно и стабильно. Вести “двухуровневое существование” способны лишь определенные психологические типы, изначально отмеченные инстинктивной неудовлетворенностью только одного — номократического, морально-социального плана.

Важно подчеркнуть, что способность к “двухуровневому существованию” требуется не только для “нелегалов”, агентов, осуществляющих свою деятельность на территории иностранных государств или в особых средах, подчиненных принципам, радикально отличным от тех, что главенствуют в родном для агента обществе. Здесь потребность в “двух уровнях” очевидна. Такие же качества требуются и от сотрудников, остающихся в своем собственном обществе. При этом от них требуется жесткая дифференциация, поскольку сама их профессиональная принадлежность помещает их в область, которая должна оставаться тайной, неизвестной для окружающих. “Раздвоение” требуется от всех участников кратополитической деятельности независимо от конкретной возложенной на них миссии. Став общеобязательным психологическим требованием, такая особенность превращается в основное требование, учитывающееся при отборе кадров, и формирует отличительные особенности самого человеческого типа. Парадигма этого типа заключается в оперировании двумя уровнями интерпретации социальной действительности. Каждое событие, каждый социальный факт, каждый бытовой, ситуативный элемент, каждое происшествие сотрудник спецслужб трактует в двух плоскостях. С одной стороны, он вынужден осваивать реакции и оценки обычных законопослушных граждан, оценивающих события по привычной для данного общества и его более узкого социального сектора шкале. С другой стороны, тот же самый факт он интерпретирует в особой перспективе, которую вынужден скрывать от непосвященных, но которая обсуждается и поддерживается в кругу таких же профессионалов, как он сам. Кратополитика как сфера диктует особую систему интерпретаций социальных фактов. Причастный к кратополитике всегда знает “больше”, чем непричастный, даже в том случае, если это “знание” фиктивно. Важно не то, справедлива или несправедлива кратополитическая модель, важно, что она присутствует и сосуществует наряду с обыденным сознанием как дополнительное измерение, как еще один надстроенный этаж сознания.

Такая специфика психологической структуры классического сотрудника спецслужб имеет отношение к вертикальной двойственности, к навыкам одновременного нахождения в двух сосуществующих интерпретационных сферах — “номократической” и “кратополитической”. Эта двойственность может быть названа “вертикальной”, так как речь идет о неравнозначных моделях. “Номократия” объясняет и регламентирует внешнюю сторону событий и фактов, наиболее далекую от их реального содержания. “Кратополитика” имеет дело с неявной, скрытой подоплекой вещей, недоступной для непосвященных. Между этими двумя сферами существует иерархия: “обыденная” трактовка социальных событий всегда заведомо дальше от истины, нежели ее тайная кратополитическая подоплека.

Существует и иная форма “раздвоения сознания”, также присущая типичным представителям спецслужб. В отличие от первой она может быть названа “горизонтальной”. Речь идет о способности сотрудников находиться одновременно в двух интерпретационных контекстах, принадлежащих одному и тому же социальному и интерпретационному плану. В сфере “номократии” адекватный представитель спецслужб склонен к одновременному пребыванию в довольно далеких друг от друга секторах, с пониманием и активным владением приемами всех этих сред. Закрытые круги воинских гарнизонов и столичная богема, литературные салоны и инженеры из конструкторского бюро, преступные группировки и законоохранительные органы, низшие и высшие классы обществ — все эти области, имеющие разную специфику, систему подразумеваний, этикета, жаргона и социальных установок, могут быть в равной мере доступными и естественными сферами для профессиональных сотрудников. Более того, “вертикальное раздвоение” уже само по себе облегчает эту задачу, поскольку опыт прикосновения к кратополитике обнаруживает относительность социальной фиксации в рамках конкретного общественного сектора. Все это открывается как не более чем условность, второстепенная по отношению к реальностям, с которыми сотрудник имеет дело в кратополитическом срезе своего существования.

Но помимо “горизонтального раздвоения” на нижнем, номократическом, уровне может существовать и иное “горизонтальное раздвоение” на высшем уровне. Имеется в виду такая ситуация, когда сам кратополитический уровень начинает пониматься как относительный и условный. В таком случае мы имеем дело с феноменом “двойного агента”, человека, чье сознание настолько “раздвоено”, что он способен — по той или иной причине и под воздействием тех или иных обстоятельств — смешать между собой конфликтные кратополитические парадигмы. В некоторых случаях это качество необходимо для тончайших операций по инфильтрации агентов во враждебные спецслужбы; в этом случае “раздвоенность” на верхнем уровне используется инструментально. Но сама структура кратополитики такова, что данный прием может оказаться крайне опасным, поскольку человек не может функционировать одновременно в двух противоположных парадигмах, если у него нет еще одного, третьего, высшего уровня, который бы делал два предыдущих уровня более или менее относительными. Следовательно, для эффективного внедрения в противоположную кратополитическую службу необходимо обладать какими-то совершенно незаурядными качествами и апеллировать к особой, еще более внутренней и глубокой, инстанции. В противном случае сотрудник рискует сам утерять нить того, на кого же он, собственно говоря, работает.

Описание психологического типа классического сотрудника спецслужб показывает, что речь идет о неординарном психологическом складе, тяготеющем к умножению социальных форм и интерпретационных пластов одной и той же личности. Неудивительно, что такому складу вполне может сопутствовать целый веер психических отклонений, неврозов, психозов, явных или скрытых заболеваний, в некотором случае, прямых извращений. В сфере кратополитики психические отклонения от нормы являются одним из главных признаков профессиональной пригодности. Но вместе с тем, здесь же кроется и опасность того, что данная черта приведет сотрудника к коллапсу и сделает его профессионально непригодным.

Тройственная иерархия типов

Психологический тип сотрудника спецслужб с характерным раздвоением сознания не является лишь одной разновидностью из многих. Он представляет собой выражение фундаментальной дифференциации человечества, никогда, однако, не систематизированной в должной мере. Строго говоря, все люди делятся на тех, кто довольствуется системой интерпретаций этических и поведенческих кодов, главенствующей в их непосредственном окружении и более широком социальном контексте, и тех, кто ищет принципиально иной модели объяснения событий, отличающейся не по количественным, а по качественным характеристикам. Обычные люди примиряются с одноплановым пониманием реальности, каким бы усложненным и комплексным оно ни было. Интерпретация событий и вещей, а также система отношения к ним и соответствующих личных действий в этом случае проходит в одном срезе и является однозначной. Это характеристика “нераздвоенного сознания”. Какими бы странными, противоречивыми, даже абсурдными ни были представления этой категории, они всегда отличаются одноплоскостным, одномерным характером, вытекающим из проекции на единую плоскость множества наличествующих во вне схем.

Второй тип, тип “раздвоенного сознания” отличается изначальной и априорной установкой на одновременное создание параллельных интерпретационным систем.

Дело не в том, что первый тип (“обычные люди”) обязательно знает “меньше” о реальном положении дел, нежели люди с “раздвоенным сознанием”. Это совершенно не обязательно. “Обычный человек” может знать гораздо больше и иметь несравнимо более широкую интерпретационную систему, нежели “раздвоенный”. Но при этом все равно эта система будет качественно одномерной, принадлежащей одной и той же плоскости. И напротив, “раздвоенный” может иметь самые зачаточные представления об обеих областях реальности (о “явной” и “скрытой”), но в самых изначальных предпосылках отношения к действительности этот подход будет радикально иным.

Для наглядности картины можно обратиться к классификации раннехристианских гностиков, деливших всех людей на три категории — “гиликов” (“телесных”), “психиков” (“душевных”) и “пневматиков” (“духовных”). Такая же трехчленная антропологическая иерархия свойственна большинству традиционных обществ и духовных организаций. Предопределила она и структуру “оккультных обществ”, о типологической связи которых с системой спецслужб мы же упоминали, и к которой мы еще не раз будем обращаться в дальнейшем.

“Раздвоенное сознание” сотрудника спецслужб соответствует второму градусу гностической иерархии, т.е. типу “психиков”. “Психики” — люди, которые получили доступ ко второму уровню интерпретации реальности. Они наблюдают как события материального, телесного плана, так и их “душевную” подоплеку, параллельный мир, невидимый для “профанов”, “гиликов”, остающихся на первой ступени иерархии.

Складывается интересная картина: деление психологических типов на людей “раздвоенного” и “нераздвоенного” сознания, соответствующее древней классификации” “гилики-психики”, отражает в политико-правовой области делению на “номократию” и “кратополитику”. “Нераздвоенный” человек, “гилик”, его этика, поступки, суждения, нормативы соответствуют общеправовой, нормативной системе поведения и интерпретации. Он рассматривает вещи и события в той системе координат, которая доминирует в обществе, а свобода выбора осуществляется в системе строго определенных рамок, во многом предопределенных социальным сектором, к которому он принадлежит. Существует огромное разнообразие подтипов “гиликов”, но общая характеристика остается постоянной — они трактуют реальность только на одном уровне, смена интерпретационной модели осуществляется путем замещения. Иными словами, если “гилик” меняет социальный сектор, с соответствующей ему интерпретационной схемой, он оставляет “старую” модель и принимает “новую”, так как все эти модели существуют в одной плоскости. “Психик”, напротив, на любой сектор “номократической” реальности накладывает дополнительное кратополитическое измерение, и поэтому у него любые события, явления или действия раскладываются на две стороны — “профаническую” и “психическую”.

“Психик”, знакомый с реальностью, где вещи предстают не такими, какими их представляют для профанов, а такими, какие они есть “на самом деле”, является типовой фигурой кратополитической деятельности.

К примеру, в газетах сообщают о том, что “произошла авиакатастрофа”. Для “гиликов” выдвигается спектр ее интерпретаций: “теракт” (косвенное разжигание неприязни к тем или иным политическим, религиозным и этническим группам), “техническая неисправность” (косвенно способствует дискредитации компании, которой принадлежал самолет), “некомпетентность экипажа” (косвенное указание на предпочтительное использование иных видов транспорта), или какие-то иные предположительные причины, упоминание которых в СМИ обязательно преследует какую-то определенную, непроговариваемую цель. “Гилики”, люди “нераздвоенного сознания”, либо верят одной версии, либо сомневаются, что принять на веру, либо не обращают на событие особого внимания. Самые компетентные “гилики” способны проследить логическую цепочку, приводящую к организациям и силам, заинтересованным в той или иной интерпретации. “Психики”, т.е. “люди раздвоенного сознания”, субъекты кратополитики и типичные сотрудники спецслужб, интерпретируют “авиакатастрофу” как событие совершенно иного качества. Во-первых, они никогда не могут быть уверены в том, что этот факт вообще имел место. Следовательно, они допускают существование интерпретации без факта. Во-вторых, они заведомо убеждены в искусственной природе катастрофы, так как в кратополитической сфере никогда ничего не происходит без выгод и интересов конкретных сил. Поэтому само происшествие, имеющее видимость несчастного случая, интерпретируется ими заведомо как результат сознательной операции, имеющей логику и цель, всегда остающиеся за пределом профанической действительности. “Кратополитическое” объяснение катастрофы не просто еще несколько версий происшедшего. Это целая система знаний и механизмов, остающаяся обязательно за кадром общедоступной сферы. Тайный, “секретный” характер всей области кратополитики предполагает, что “истинные” объяснения не будут даны “профанам” вообще никогда, поскольку речь идет не о неизвестных элементах определенной плоскости, но о совершенно иной плоскости, само существование которой не доступно “непосвященным”. При этом классический “психик” интерпретирует выбранную нами в качестве примера “авиакатастрофу” в своей сложной, двойственной, кратополитической системе координат даже том случае, если данная область крайне далека от его профессиональных интересов и если его компетентность в конкретном вопросе ничтожна. Важно подчеркнуть, что “психик” сплошь и рядом бывает совершенно некомпетентным в кратополитической реальности применительно к конкретному факту, и в таких случаях он вынужден довольствоваться самыми приблизительными, туманными и неадекватными домыслами. Но и в этом случае характер домыслов будет сущностно кратополитическим, т.е. логика реконструкции будет радикально иной, нежели структура “обывательских” мифов, распространенных среди “гиликов”, “профанов”, верящих в действенность этико-правовых нормативов.

Но в гностической картине существовала еще третья категория, третий тип — “пневматики”. Им в социальной антропологии соответствует еще одна разновидность людей. Это люди с “утроенным сознанием”. Они действуют не в двойственной, а в тройственной схеме, мир интерпретации у них троичен. Подобно тому, как обычные сотрудники спецслужб, оперирующие с моделями кратополитики относятся к одно-плановой схеме профанов, “пневматики” относятся к самой кратополитической модели как к недостаточной сфере, где мы имеем дело не с причинами, а со следствиями, хотя и качественно иными, нежели следствия “профанического” уровня.

Геополитика как модель интерпретации соответствует как раз этому “пневматическому” типу, своего рода “элите элит” или особого секретного отдела по отношению к общей структур спецслужб.

“Пневматики” рассматривают кратополитические концепции как конвенции, как промежуточные и упрощенные представления о природе вещей. Психологический тип, соответствующий “пневматикам” или “геополитикам”, является еще более редким, нежели люди с раздвоенным сознанием, представляющие собой типичных кандидатов для работы в “секретных службах”. “Утроенное сознание” — это последняя степень обобщения, мыслимая в рамках человеческого архетипа. Это — максимальная степень одновременного рассмотрения явлений.

Трудно сказать, из чего такое гносеологическое ограничение вытекает, но оно соответствует устойчивой картине в исторически фиксируемых структурах иерархии. Многообразие степеней или градусов “посвящения”, а также иерархии чинов и статусов являются лишь развитием трех основных категорий, вторичным подразделением внутри трех основных типов.

Трудно объяснить “профанам”, людям “не раздвоенного сознания”, в чем конкретно состоит сущность “психиков” и их манера восприятия действительности. Более того, это невозможно, так как люди, способные представить себе одновременное восприятие реальности в двух качественно различных планах, уже не является в полной смысле “гиликами”. Еще труднее описать феноменологию “пневматиков” или логику “геополитического” подхода к миру и его устройству, так как это предполагает еще большее абстрагирование от того, что является нормой для подавляющего большинства людей.

Ограничимся лишь теоретическим соотнесением между собой трех психологических типов, соответствующих трем моделям интерпретации социальной реальности.

1. “Гилики”, профаны, люди “не раздвоенного сознания” пребывают в сфере “номократии”, подлежат системе юридических, этических, поведенческих и психологических нормативов, предполагающих универсальность и общеобязательность одного плана бытия. На социальном уровне этой психологической категории соответствуют все профессии, социальные группы и виды деятельности, которые не имеют отношения к области “спецслужб” или к тем кратополитическим реальностями, в которых со всей очевидностью обнаруживается условность, прагматичность и недостаточность обычных интерпретаций событий и явлений. Чаще всего те сферы знаний и те профессии, которые хотя бы в некоторой степени выходят за пределы общесоциальных нормативов, оперируют с более широкими комплексами реальности, — философия, психология, психиатрия, социология и т.д., — курируются прямо или косвенно представителями кратополитических структур, т.е. сотрудниками спецслужб. Так обстоит дело не только в тоталитарных обществах, но и в обществах демократических и либеральных, хотя формы такого контроля существенно разнятся.

2. “Психики”, “посвященные”, люди “раздвоенного сознания” интерпретируют реальность на двух уровнях (общем, “номократическом”, и “тайном”, “кратополитическом”), отдавая предпочтение кратополитическим системам, но постоянно скрывая это внешне. Этот тип людей является основной категорией сотрудников различных спецслужб, курирующих кратополитический уровень общественной жизни. Кратополитика, по определению, считается в первую очередь не с правом, но с силой, и поэтому “силовое” объяснение превалирует здесь над “правовым” объяснением. Подобно тому, как психолог или психиатр относится к человеческой личности как к механической конструкции, к объектной совокупности синдромов и комплексов, тогда как обычный человек убежден в спонтанности и субъектности самого себя, “психик” рассматривает социальные и политические события как объектное выражение неких механизмов, скрытых от общественности и сознательно управляющих тем, что представляется для профана “случайностью”, “свободным решением”, “объективной закономерностью” и т.д. Сравнение с психологом (или психо-аналитиком) наглядно и помогает представить, какую роль играет кратополитический пласт в обществе.

3. “Пневматики”, люди “утроенного сознания”, имеют дело с еще более сложной системой интерпретаций. Они достраивают дуальную иерархию “гилики- психики” (соответствующую делению на “обычных людей” и “сотрудников спецслужб”) до тройной иерархии, где над кратополитическим уровнем возникает еще один — “геополитический” этаж, представляющий собой новый и последний интерпретационный пласт, где обнаруживается относительность как “номократического”, так и кратополитического планов понимания реальности. Кратополитика сама берется здесь в качестве объекта интерпретации, в качестве “картины болезни”, “синдрома”, в качестве “пациента”. “Силовая” природа реальности, интерпретирующая ее “правовую” сторону, в свою очередь, подвергается расшифровке в рамках новой, геополитической” парадигмы. “Пневматики” могут быть, таким образом, сопоставлены с психологами, занимающимися исследованием и терапией психологов, или с теми, кто формулирует и формирует методологии и предпосылки, ложащиеся в основу той или иной психологической или психиатрической школы.

И, наконец, три психологических типа соответствуют трем уровням социальных институтов. Первый тип, “гилики”, наполняют собой обычные, “несекретные” организации, т.е. подавляющее большинство социальных и профессиональных секторов общества. “Психики” предоставляют собой типичных представителей “спецслужб” или тех областей знаний, которые имеют какое-то отношение к кратополитике, оперируют с социальными, политико-экономическими, мировоззренческими, философскими и юридическими парадигмами (как правило, эта деятельность напрямую курируется представителями спецслужб). И, наконец, “пневматики”, самый редкий и малочисленный, исключительный тип людей составляет основу сверхсекретных организаций, которые имеют дело с парадигмой парадигм, с геополитической интерпретацией кратополитического уровня.

Организации “пневматиков” по своему качеству и роду деятельности являются настолько закрытыми, что очень сложно соотнести или отождествить их с каким-то конкретными социальными институтами, информация о которых может быть получена традиционными способами. Существование спецслужб юридически признано и никем не отрицается, хотя их деятельность, структура и модели функционирования чаще всего остаются засекреченными. Но в случае “геополитических центров решений” — ситуация иная. Сам факт их существования многие подвергают сомнению, считая это “мифом”, “домыслом”, “легендой”. Если мы внимательно присмотримся к тройственной иерархии интерпретационных моделей и соответствующих им типов, то причина такого скептического отношения станет ясна. Существует ли лучший способ засекретить свою деятельность, чем внушить мысль о собственном несуществовании?

Спецслужбы и тайные общества

В социологической типологии спецслужб мы отнюдь не случайно воспользовались терминологией, почерпнутой из арсенала “тайных обществ” оккультного типа. Такие общества существовали на всех стадиях человеческой цивилизации и имели место у всех народов земли, во всех культурных и религиозных контекстах. Исследования таких авторов как Мирча Элиаде и Рене Генон убедительно показали, что область “эзотеризма” и “инициации” представляет собой неотъемлемый уровень всякой человеческой формации — от примитивных племен до сложнейших государственных макрообразований.

При рассмотрении тайных обществ некогда преобладала чисто позитивистская пренебрежительная позиция, отождествлявшая эти структуры с пережитками древних институтов, появившихся как модели некритической, “донаучной” интерпретации мира, пытающейся дать упрощенные или заведомо ложные ответы на теоретические вопросы космогонии, космологии, этики и т.д., всегда стоявшие перед человеческим духом. Но развитие социологии, антропологии, истории религий в ХХ веке и особенно во второй его половине заставило отказаться от примитивного взгляда на природу мифа и от приравнивания “эзотеризма” и “инициации” к “пережиткам темного Средневековья”. Постепенно ученые утратили оптимизм, с которым деятели Просвещения и их духовные наследники относились к данным позитивистской науки, принимая их за обнаружение последней истины, скрытой ранее от человечества за стеной предрассудков, суеверий и ложных, упрощенных представлений о природе реальности. Оказалось, что сам позитивизм есть не что иное, как одна из возможных интерпретационных систем, основывающаяся на столь же бездоказательной и мифической базе, как и древние космогонии. Просвещение не отменило миф, но гуманизировало его, свела до уровня индивидуума и его рассудочной деятельности. Показательно при этом, что вожди и вдохновители Просвещения сами принадлежали в подавляющем большинстве случаев к “эзотерическим” и “инициатическим” организациям, устроенным по архаическому образцу. Поэтому большинство современных социологов и культурологов склонны рассматривать “секуляризированный”, рационалистический характер Нового времени просто как смену мифологических парадигм, а не как избавление человечества от “гнета сакрального”, на что надеялись и что провозглашали рационалисты и атеисты первых поколений. Более пристальное рассмотрение среды возникновения идей, специфических для Нового времени (у того же Элиаде или Юнга), однозначно убеждает, что все они суть гипертрофированное и одномерное развитие комплекса герметических наук, составлявших как раз основу западноевропейского эзотеризма. Получается, что за “прогрессистским” пафосом просвещения стояла лишь смена мифологических парадигм, а отрицание “традиции” касалось исключительно отвержения католического, западно-христианского комплекса идей и мировоззрений.

Из такого положения можно сделать один в высшей степени важный социологический вывод — структурализация общества по трем уровням, соответствующим “гиликам”, “психикам” и “пневматикам”, относится не только к гностическим сектам или оккультистским группам, но отражает фундаментальную типологизацию человеческих обществ, характерных для любой модели их устройства и любой идеологии.

Легко проследить это тройственное деление в христианстве: ветхие люди (неверные, нехристиане и оглашенные), верные (христиане, принявшие крещение) и иереи (рукоположенные, посвященные в сан). Подчеркнем, что это не церковная, но антропологическая иерархия. Особенно строго такого взгляда на устройство общества придерживались первые христиане, жившие среди язычников и являвшиеся полным аналогом эзотерического и инициатического общества.

Такая же картина свойственна исламскому миру, где профанами считаются “неверные”, посвященными в первой степени все, исповедующие шариат, а высшими посвященными — члены суфийских, эзотерических общин, “тарикатов”.

Но такая чистая структурализация в рамках этих религий строго соблюдается только в том случае, когда религиозная община находится в чуждом контексте. После того, как религия распространяется на мажоритарные социальные слои и становится достоянием большинства, а не избранного меньшинства, как на первых этапах, иерархическая картина усложняется. Отныне религиозное большинство соотносится с первым уровнем, клир (в христианстве) или суфии (в исламе) — со вторым, а третий иерархический уровень соответствует особой избранной категории духовидцев. В христианстве это монашество, и особенно его исихастское направление, в исламе — особые избранные тарикаты, стоящие по ту сторону обычных суфийских братств (к примеру, такие, как “ишракийун” Сохраварди или последователи ибн Араби). В западном христианстве после раскола церквей в 1054 году внутренний эзотерический слой (“психики” и «пневматики») стал двигаться в сторону все возрастающей концептуальной самостоятельности, постепенно утрачивая укорененность в христианской католической доктрине. Обособление “эзотеризма” и вызвало постепенно появление антицерковных “инициатических” организаций, которые впервые проявили себя вовне в период Реформации, а затем предопределили развитие некоторых крупных течений в европейском масонстве. Эта секуляризированная, антикатолическая линия западно-европейского эзотеризма и стала архитектором современного общества и современного духа, заложила основы светского мировоззрения, рационализма, атеизма, материализма и других характерных тенденций современности. И несмотря на стремление просветительских сил деиерархизировать общество, утвердить принципы “равенства и свободы”, в конкретике социального устройства даже самых демократических и “прогрессивных” систем сказалась все та же традиционная иерархичность герметических орденов и масонских лож. И деление всех людей на профанов, посвященных и сверхпосвященных никуда не исчезло, перейдя на иной уровень и дав импульс новой стратификации социальных групп и управленческих элит. Эти соображения объясняют, почему мы не проводим строгих различий между профаническими, социально предопределенными “спецслужбами”, представляющими собой лишь второстепенный придаток такой светской и начисто лишенной сакральности вещи, как “современное государство”, и оккультными ложами и орденами, оперирующими, казалось бы, в совершенно иной среде и с совершенно иными реальностями. На самом деле, с типологической и социологической точек зрения, и спецслужбы и ложи суть явления одно-порядковые, “конгруэнтные”, типологически близкие. Не случайно в традиционных обществах такое сходство выражалось в практическом тождестве обеих структур: там эзотерические организации сплошь и рядом выполняли разведывательные и контрразведывательные функции (особенно схожие с тем, что в Новое время получило название “политическая разведка”). И наоборот, все представители элит, имеющие отношение к обеспечению безопасности общества или государства с необходимостью принадлежали к особым эзотерическим кланам и орденам.

Так обстояли дела раньше, но точно так же обстоят дела и сегодня. Если на уровне внешнем, “обывательском”, в Новое время произошла радикальная и кажущаяся абсолютной смена интерпретационных парадигм (распространение атеизма, бытового материализма, скептицизма и т.д.), то на уровне элит и групп реального управления (особенно спецслужб) сохранилась удивительная преемственность с древними институтами и мировоззрениями, свойственными предшествующим стадиям социального развития. Уже на первом “конспирологическом” уровне интерпретационный “консерватизм” гораздо выше, нежели на нулевом, профаническом. А “пневматики” имеют дело вообще с надвременной реальностью, превышающей относительную канву человеческой истории.

Между “эзотериками” и “сотрудниками госбезопасности” существует типологическое единство, социологически и психологически фиксируемое тождество интерпретационной логики, конгруэнтность аналитических механизмов и парадигм реализации конкретных оперативных заданий. Тайное тяготеет к тайному, “secret societies” к “secret services”. И спецслужбы и эзотерическая элита имеют дело не со сферой социальных следствий, но с областью социальных причин, а “причинный план” требует последовательной дифференциации в отношении профанического общедоступного уровня. И “посвященные” и “агенты” понимают искусственную, почти механическую природу поведенческого и ментального стереотипа масс, инструментальный характер их мнений и решений, фрагментарный, ограниченный и легко манипулируемый сектор их интерпретационных методологий. Поэтому на первом конспирологическом уровне возникает потребность прагматической редукции знаний о причинной области для большинства. При этом такая редукция, наряду с вытекающей из нее потребностью в “сокрытии информации”, не является злонамеренным своевольным выбором “элиты”, стремящейся держать массы в неведении, но основана на интерпретационном, гносеологическом неравенстве людей, на объективном различии “познавательных темпераментов”. Один человеческий тип (наиболее распространенный) всегда довольствуется фрагментарной информацией, обеспечивающей нормальное функционирование в узком социальном секторе (семья, дом, профессия, знакомые, самые общие представления о структуре доминирующего мировоззрения и социальном устройстве). Можно назвать это “индуктивным гносеологическим темпераментом”. Другой тип стремится получить представление о целом, обрести ключ к пониманию логики целого, и без этого он не представляет себе жизни. Такой гносеологический темперамент можно назвать “дедуктивным”. В традиционном обществе, основанном на принципах религии и сакральности мира (как человеческого — сакральность социума, так и нечеловеческого — сакральность космоса), человек дедуктивный вступает в орден, идет по духовной линии. В современном мире эквивалентом этой утраченной области (в том значении, которым она обладала при царстве Традиции) являются спецслужбы, также вводящие человека в закулисные сферы социального и мировоззренческого функционирования. Сходство задач и уровня, а также генеалогия происхождения из одного корня снова сближает между собой то и другое.

Не случайно даже в атеистическом и доктринально материалистическом советском обществе сфера религии и оккультных лож находилась в ведении КГБ, равно как и область социально значимых научных дисциплин.

В западном либеральном мире вплоть до настоящего времени связь спецслужб с миром оккультных обществ, сект и масонских лож была еще более очевидной. Западная элита никогда не отказывалась признавать значимость конспирологического уровня, тем более, что по традиции правящий класс либерал-демократических обществ рекрутировался преимущественно из масонской среды. Это вполне логично, если учесть, кому исторически принадлежит концептуальное авторство современной западной цивилизационной парадигмы.

Если вернуться теперь к нашей основной теме, станет понятным отождествление кратополитического уровня социального устройства общества с типом “психика”, первой ступени посвящения в тайных обществах. Кратополитика как особая область интерпретаций и действий открывает перед человеком картину распределения сил на внутри- и внешнеполитическом пространствах, отличную от той, с которой имеют дело обычные люди. На уровне кратополитики действуют иные субъекты и иные закономерности, на первый план выходят иные силы и иные нормы. Это уровень, превышающий юридическую формализацию социальных или международных отношений. К примеру, на кратополитическом уровне в определенных случаях вполне оправдано насилие, нарушение законодательных гарантий граждан, начало войн, территориальная экспансия и т.д. Если аналогичные действия будут предприняты обычными гражданами, на них обрушится вся мощь юридического, социального и этического осуждения. Точно так же у “посвященных” есть своя этика и свои законы, свои нормы и свои критерии поведения.

Для понимания уровня, на котором действуют спецслужбы (уровней кратополитики и геополитики), необходимо постоянно учитывать их типологическую близость структуре тайных обществ. Такое сближение позволит понять множество парадоксальных и темных страниц современной истории.

Теперь перейдем к разбору того, что можно назвать кратополитической картой мира. Этой картой руководствовались и продолжают руководствоваться те, кто реально участвует в подготовке и осуществлении важнейших крупномасштабных операций, затрагивающих судьбы народов.

Американский континент в кратополитической картине мира

Выше мы в самых общих чертах обрисовали геополитическую картину мира. Ее более детальное, прикладное рассмотрение приведет нас к кратополитической картине, которая является под-системой глобальной геополитики.

Между двумя цивилизационные полюсами — осями талассократии и теллурократии — существует целая градация промежуточных пространств, играющих в геополитике подчиненную роль, но являющихся самостоятельными субъектами с точки зрения кратополитики. Вторичные и зависимые геополитические конструкции выступают как первичные и независимые оси кратополитики. Обрисуем бегло кратополитическую картину мира.

В геополитическом пространстве Америки (включая Северную и Южную) однозначной стратегической и кратополитической доминацией обладают США. Будучи самостоятельным геополитическим субъектом, США являются и мощнейшим полюсом кратополитической сферы, жестко контролируя остальные страны. Конечно, некоторым номинальным кратополитическим весом обладают Канада, Мексика, некоторые страны Центральной и Южной Америки, но ни одно из американских государств не является самостоятельным стратегическим полюсом и не может претендовать на какую-либо реальную суверенность.

И все же в узко региональном масштабе можно выделить несколько потенциальных кратополитических полюсов. Особенно важно подчеркнуть, что речь идет именно о потенциальных полюсах, так как доминация США на обеих частях американского континента остается столь масштабной и устойчивой, что даже в региональном объеме никакой самостоятельной политики у других американских государств быть просто не может (в отличие от многих государств Евразии). Потенциальные кратополитические полюса обретают свое значение в динамической картине, и их усиление и движение к кратополитической суверенности является в высшей степени желательной перспективой для евразийского геополитического полюса.

Потенциальностью, о которой идет речь, обладают Канада, Мексика, Аргентина, Бразилия, Чили и Колумбия. Особым статусом обладает остров Куба, являющийся геополитическим форпостом Евразии у американских берегов и, следовательно, обладающий несравнимо большей свободой от гегемонии США, чем все остальные американские государства, даже те из них, которые многократно превышают по стратегическому потенциалу “остров свободы”.

Куба, в некотором смысле, представляет собой “береговую зону” Америки, и успешно осуществленная социалистическая революция в этой стране была выдающимся геополитическим достижением Москвы за всю геополитическую историю Евразии. Впрочем, этому предшествовал гораздо более выгодная геополитическая картина, когда Россия контролировала Аляску и некоторые территории тихоокеанского континента. Продажа этих земель США в 1867 была абсолютно недальновидным, безответственным шагом, в котором отразилась крайнее геополитическое невежество Александра II и его внешнеполитической службы.

Канада номинально управляется английской королевой и губернатором, но это — лишь дань формальной традиции. В конкретных политических вопросах эта страна совершенно не самостоятельна и полностью зависит от США. Усиление кратополитического потенциала Канады и повышение объема ее суверенности напрямую зависит от усиления связей с Европой, которые в Канаде все же более развиты, нежели в США, особенно с католическими странами и с Францией. Французский фактор в Канаде со значительным процентом франкофонов является сам по себе важным кратополитическим элементом, так как усиление позиций этого сектора в политике с необходимостью повлечет за собой ослабление стратегической доминации США и возможность начала самостоятельной кратополитической судьбы. Но вместе с тем, речь идет только о далекой и неопределенной возможности, поскольку в актуальной реальности Канада и ее силовые и разведывательные структуры остаются простым приложением к кратополитике США, являясь полностью зависимым от нее филиалом.

Южный сосед США Мексика имеет две исторические кратополитические традиции — одна из них сопряжена с католико-испанским фактором, другая — со светским проанглосаксонским лобби, опиравшемся ранее на масонские структуры, а позже ставшем основой либеральных политических партий. Мексика является довольно развитым и масштабным геополитическим государством, с элементами, могущими стать основой для начального кратополитического суверенитета. Такой суверенитет имел место в историческом прошлом, когда доминация США еще не была столь тотальной. Движение в этом направлении может быть осуществлено несколькими силами — либерал-католическими кругами, некоторым церковными интегристами, левыми (“сапатистас”, “чиапас”), связанными с этническими пластами индейцев и некоторыми иными, более маргинальными, социальными группами. Следует обратить внимание на то, что потенциальная кратополитическая самостоятельность Мексики делает ее более сложным явлением, нежели менее масштабные страны Латинской Америки, где действовали промосковские силы и где можно было опереться исключительно на коммунистический, марксистский, искусственно созданный и поддерживаемый элемент. Следовательно, в геополитической стратегии Евразия должна была учитывать в данном случае более сложный ансамбль интересов и сил, который во многом противоречил довольно узким мировоззренческим позициям советской Москвы. Этот догматизм при реализации глобальной геополитической стратегии в мировом масштабе был одной из основных причин поражения СССР в “холодной войне”.

Рассматривая кратополитическую картину в различных уголках планеты, мы постоянно сталкиваемся с этим же печальным явлением. Вместо того, чтобы использовать многообразие кратополитических возможностей в противостоянии евразийской Москвы атлантистскому блоку, мы использовали только те, которые соответствовали точно или, по меньшей мере, приблизительно ортодоксальным марксистским концепциям, отказываясь от многочисленных альянсов с силами сходной геополитической ориентации, но выступающими под иными мировоззренческими знаменами. Мексика и ее кратополитическая история в ХХ веке являет собой яркий пример того, как мировоззренческая узость препятствует эффективной планетарной геополитической стратегии.

Евразии выгодно усиление любых кратополитических образований в сфере устойчивого влияния США, под какими бы идеологическими вывесками они ни осуществлялись. Любое — правое или левое, религиозное или светское, этнократическое или интернационалистское государство на американском континенте, имеющее минимальную стратегическую самостоятельность, Москва обязана была поддерживать и по возможности спонсировать, так как это напрямую способствовало ослаблению унитарных геополитических позиций США в мире.

Все остальные страны Центральной Америки, кроме Мексики, не могут являться полноценным кратополитическим образованием, способным проводить самостоятельную политику даже в региональном масштабе. Особое место среди них занимают Никарагуа и Панама, населенные преимущественно индейцами и менее всего интегрированные в стратегический североамериканский блок. Они занимают ключевую позицию в территориальной структуре Американского континента, и за счет их стратегической центральности в определенной ситуации их земли могут иметь решающее значение в геополитической картине. На этом основан и пристальный интерес Москвы к этому региону, который, начиная с конца 50-х годов, стал приоритетной точкой приложения усилий советских спецслужб в Латинской Америке.

Спускаемся южнее. Следующим важнейшим потенциальным кратополитическим полюсом является Колумбия. Эта страна исторически была центром “империи Боливара” или “Великой Колумбии”, которая включала современную Колумбию, Перу, Эквадор, Боливию, Венесуэлу. Среди всех этих стран Колумбия обладает стратегически центральным значением и способна стать полюсом возможного кратополитического блока на севере южноамериканского континента. Колумбия по совокупности всех кратополитических факторов значительно превышает соседние страны и обладает локальными интеграционистскими амбициями. По определенном стечении обстоятельств Колумбия могла бы стать “второй Мексикой”, и в этом случае к ней можно было бы отнести все те геополитические соображения, которые мы высказали относительно Мексики.

В Колумбии довольно сильны традиции герильи, основанной на марксистской теории. Но на практике сегодня там существует военизированный полицейский режим, целиком ориентированный на США. Наличие антикапиталистической и (ориентированной против США) герильи характерно и для соседних стран (Эквадор, Венесуэла), но особенно сильна она в Перу (знаменитые “Сендеро Луминосо”). Показательно, что, как и большинстве других мест, социальный остов герильи основан практически целиком на этнических индейцах, ставших париями и в социальном, и в национальном, и в культурном планах.

Особым кратополитическим качеством обладает Бразилия, самая крупная территориально и демографически держава Южноамериканского континента. В отличие от большинства латиноамериканских стран в Бразилии распространены португальский язык и португальская культура. Бразилия менее других латиноамериканских стран интегрирована в общеамериканскую жизнь, предпочитая значительную внутреннюю автаркию. Но и в этом случае правящая элита традиционно ориентированна на США и строго подчиняется геополитической доминации, даже не пытаясь выдвигать минимальные претензии на суверенность. Показательно, что масонские идеи в Бразилии играют настолько важную роль, что выступают не просто в качестве закрытых “фоновых” организаций, но как суррогат общей культуры или своеобразной синкретической традиции, официальной идеологии. Стратегический потенциал Бразилии вполне достаточен для того, чтобы в определенной ситуации она могла бы претендовать на кратополитическую самостоятельность, но исторических прецедентов такого поворота не существовало, и даже наиболее “националистические” силы подчеркивали свою лояльность геополитической воле США.

Последние две страны Латинской Америки, способные, теоретически, стать кратополитическими полюсами, — это Аргентина и Чили. Чили в социально-политическом смысле является продолжением на юг “Великой Колумбии”, и поэтому общий баланс сил там в целом повторяет картину, характерную для северных регионов Южной Америки. Вытянутая вдоль тихоокеанского побережья, населенная в значительной степени индейскими племенами, Чили отрезана Андами от восточной части континента. В этой стране крайне развиты левые тенденции, и правление проевразийского Альенде вызвало в свое время прямое вмешательство США в политику этой страны и поддержку проамериканской диктатуры Пиночета. Но в любом случае общий стратегический потенциал Чили значительно уступает Мексике, Аргентине или Бразилии, а ее география не имеет решающего значения.

Наконец, Аргентина. Огромная испаноговорящая страна, имеющая серьезные основания для того, чтобы быть кратополитической единицей. При генерале Пероне, сумевшим объединить «левых» (противников США) и национал-патриотические силы (также противников США, но по совершенно иным соображениям). “Хустисиализм” как официальное мировоззрение Перона является, в некотором смысле, наиболее совершенной парадигмой того пути, по какому должны были бы следовать латиноамериканские державы, выбирающие кратополитический суверенитет. Кратополитические традиции Аргентины настолько значительны, что даже совсем недавно стали причиной вооруженного конфликта между Аргентиной и Англией (за Мальдивские острова), что является беспрецедентным случаем в истории урегулирования конфликтов в зоне устойчивого геополитического контроля атлантистов.

Уругвай не обладает достаточным кратополитическим масштабом для того, чтобы даже потенциально быть самостоятельным стратегическим фактором, и может быть рассмотрен как провинция Аргентины (хотя в свое время эта страна была насильственно включена в состав Бразилии).

Некоторой культурной особостью обладает Парагвай, бывшее искусственное государство иезуитов, но его кратополитическая суверенность, даже в региональном масштабе, давно утрачена. Вследствие завоевательных походов Аргентины и Бразилии значительная часть территорий Парагвая входит сегодня в состав соседних государств, а политическая власть парализована тотальным контролем североамериканской сверхдержавы.

Кратополитическая карта Европы

Географическое понятие Европы не совсем уточнено. Есть тенденция считать Европой всю территорию Евразии от Атлантики до Урала. Иногда это понятие берется в более узком значении и обозначает земли, лежащие на Запад от России и на северном побережье Средиземноморья. В геополитическом смысле точнее понимать под Европой “романо-германский мир”.

Вплоть до последнего столетия Европа была мощным геополитическим центром, состоящим из нескольких самостоятельных кратополитических субъектов. Со второй половины ХХ века, когда США стали безусловным стратегическим лидером мирового масштаба в рамках всей атлантистской цивилизации, страны Европы утратили в значительной мере эту самостоятельность, превратившись в подсобные геополитические образования. Но значительную степень кратополитической субъектности некоторые европейские державы сохранили и по сей день.

По этническому признаку Европа делится на три зоны: романскую, германскую и славянскую. Конфессиональное деление: католичество, протестантизм, православие. Эти три ареала повторяются и на кратополитическом срезе, хотя несколько в ином соотношении. Европу можно разделить на Западную Европу, Среднюю Европу и Восточную Европу. Наконец, в чисто геополитическом аспекте вся Европа вместе взятая представляет собой важнейшую “береговую зону” Евразии, растянутую между двумя альтернативными полюсами притяжения — атлантистским и евразийским.

Наиболее западной, чисто атлантистской, страной европейского полуострова является Англия, которая, осознав себя в XVII веке Островом, Кораблем, временно пришвартовавшимся к европейским берегам, а не частью материка, отделенной от основной континентальной массы проливом (как это было ранее), долгое время была синонимом “крайнего Запада”, пока не уступила эту функцию своей заатлантической проекции, США.

Англия, населенная преимущественно англосаксами, исповедующими различные формы протестантизма, представляет собой цивилизационный и кратополитический полюс, который может быть рассмотрен как ближайший аналог США в пространстве Европы. Фактически, это не столько европейская, сколько атлантистская, морская страна, породившая современную талассократию в ее наиболее рафинированной концептуальной цивилизационной форме. Англия, в определенном смысле, является не береговой зоной, но плавучей базой США, внешним пределом альтернативного Евразии континента. Сухопутные тенденции здесь минимальны, и в этом отношении в кратополитическом смысле можно отождествить английский полюс с Америкой, родственной Англии по культуре, идеологии, геополитической миссии и т.д. Такая геополитическая функция Англии предопределяет и ее кратополитический статус. Ее влияние и ее стратегические инициативы всегда направлены в сторону моря, а следовательно, разнообразные формы англофилии у других народов представляют собой тенденцию, ориентированную однозначно атлантистски и в чем-то антиевропейски (если понимать под Европой основное пространство этого западного полуострова Евразийского материка).

Внутренней оппозицией в кратополитическом пространстве Англии является Ирландия, а также области Уэльса и Шотландия, населенные преимущественно представителями кельтского этноса. Особенно показателен пример ирландцев, которые отличаются от англосаксов не только этнически, но и религиозно (ирландцы — католики), выступая в английском кратополитическом пространстве как нонконформистский, оппозиционный, отрицательный элемент. Можно считать, что ирландцы (в меньшей степени остальные кельты) представляют в Англии силы континентальной Европы. Франция представляет собой второй кратополитический полюс Европы, бывший долгое время самодостаточным и самостоятельным и игравший в европейском (и мировом) масштабе важнейшую роль. Франция входит вместе с Англией и Португалией в число самых западных стран Европы, но в то же время французская история гораздо в меньшей степени затронута морскими геополитическими тенденциями, чем Англия. Франция была не источником, но реципиентом атлантистских импульсов, идущих из Англии, а в некоторые периоды ее европейская политика становилась синонимом “континентализма”. Именно как выражение интеграционной воли суши понимал, к примеру, Гете, завоевания Наполеона и особенно его конфликт с Англией.

С другой стороны, Франция все же намного ближе к атлантистской цивилизационной модели, нежели ее могучий восточный сосед — Германия, и по отношению к Германии (и даже Австрии) роль Франции чаще всего соответствовала “талассократической” линии. Также и в рамках романского мира (Испания, Италия, Португалия) и католических стран (три вышеназванные плюс Австрия, Венгрия, Польша, Хорватия, Словения) Франция выступала скорее как нетрадиционный, западнический, наименее “сухопутный” геополитический элемент. Особенно однозначной такая ориентация была в периоды франко-английских союзов. О подобных блоках можно было вполне говорить как об атлантистских.

Португалия некогда была мощным государством, тяготевшим к талассократическому типу, и поэтому всегда лояльно относилась к Англии. В последние столетия ее кратополитический суверенитет значительно поблек. Испания в рамках иберийского полуострова, напротив, представляет собой скорее сухопутное пространство, тяготеющее по цивилизационному стилю более к средней Европе, чем к собственно западноевропейским ареалам. Даже в эпоху великих географических открытий, когда Испания была полноценным конкурентом английским колонизаторам, испанцы несли в колонии среднеевропейский, относительно “сухопутный” дух, и поэтому испанская империя так никогда и не стала полноценной талассократией. Покоряя моря, испанцы остались непокоренными морем.

Средняя Европа имеет своим однозначным полюсом Германию, важнейшую кратополитическую реальность Европы. Германия представляет собой самый сухопутный, самый континентальный сектор полуострова. Если мы ограничимся только Европой (за исключением тех ее секторов, которые попадают в зону влияния России), то Германия может быть названа «евразийской державой» (в указанном ограниченном смысле). Будучи мощнейшей кратополитической суверенной державой, Германия выступает как антитеза Англии и (в несколько меньшей степени) Франции. Вынося за скобки Россию, можно представить себе кратополитическую картину Европы как статическую антитезу английского (или англо-французского) и германского (среднеевропейского) полюсов. Вся кратополитическая ткань Европы растянута между Германией и Англией, хотя между ними стратегически наличествует такая масштабная реальность как Франция. Эта тройка (не простая, а структурированная, с оппозицией между Англией и Германией) является остовом европейской кратополитики. Остальные державы заключены между этими центрами и имеют ограниченный зазор для кратополитического маневрирования, обусловленный структурой названной тройки стран.

Англия, Франция и Германия суть три субъекта европейской кратополитики, и поэтому всякая структурализация кратополитической картины в иных европейских державах, даже таких значительных, как Испания или Италия, в огромной степени зависит от модели соотношения со странами тройки, каждая из которых несет в себе специальную и довольно самостоятельную миссию.

Четвертым весомым полюсом, хотя иного масштаба и иначе структурированного, является Ватикан, католическая церковь, которая исторически играла огромную роль в европейской геополитике (вспомним, к примеру, декрет папы Льва о разделении земного шара между Испанским и Португальским монархами, который предопределил изначально на каком языке говорят миллионы жителей Америк, африканских и тихоокеанских стран). Ватикан имеет самостоятельное значение, хотя чаще всего кратополитически он солидарен со Средней Европой, и особенно с ее южной частью.

И, наконец, восточно-европейские народы не имеют кратополитического полюса, аналогичного тройке. Эту функцию выполняет гигантская геополитическая масса России. Между Россией как Евразией и Средней Европой никакой самостоятельной кратополитической реальности нет. Это означает, что народы Восточной Европы (в большинстве своем славяне) находятся в промежуточном положении между Германией (или Ватиканом), с одной стороны, и Россией, с другой. Особое положение имеют балканские страны, которые долгое время жили под гнетом турок, т.е. еще одной, но уже внеевропейской, кратополитической реальности. Этот юго-восточный сектор Европы населен преимущественно православными — сербами, македонцами, болгарами, греками, румынами. Они естественно и органически тяготеют к России, хотя между этими народами традиционно существуют и взаимные претензии, иногда выражающиеся в военных конфликтах. Так как вся эта зона традиционно далека от кратополитической стабильности, легко понять, что вся европейская тройка и Россия-Евразия стремятся усилить свое влияние на этот регион.

Полюса Востока — от Магриба до Индокитая

“Востоком” принято считать территории, простирающиеся от Магриба (Северо-западная Африка) до Индокитая, Японии и Тихоокеанского ареала. Это понятие скорее цивилизационное и культурное, чем географическое, поскольку многие региона “Запада” географически лежат намного восточнее стран “Востока”. На африканском континенте к цивилизационному “Востоку” относятся области, населенные преимущественно арабами. До арабских завоеваний те же южные побережья Средиземноморья заселяли европейцы, и они входили в состав Римской Империи. Уже древние распознали Средиземное море не как разделяющее, а как объединяющее пространство, приравняв его стратегически к “озеру” или “внутреннему морю”. В такой геополитической перспективе можно рассматривать арабскую Северную Африку как южное продолжение западного сектора “береговой зоны” Евразии. Северная Африка может быть, таким образом, рассмотрена двояко: как крайне западный сектор “Востока” ( “Магриб” — арабское слово, обозначающее “запад”) и как южное продолжение Европы (это наследие римской традиции).

Эта двойственность возможной идентификации вынуждает оперировать одновременно с двумя кратополитическими моделями. С одной стороны, необходимо учитывать взаимоотношения между различными частями этого региона с точки зрения их функций в контексте исламских государств арабского мира (т.е. как самостоятельную часть “Востока”). С другой стороны, вся область представляет собой поле влияние европейских кратополитических полюсов, и поэтому должна рассматриваться в зависимости от кратополитического анализа Европы.

Самые западные регионы этого североафриканского сектора наиболее слабы кратополитически и более всего зависят от Европы. Это — Танжер, Марокко, Алжир и Тунис. Более всего стремится к выходу из-под опеки Европы и к самостоятельной позиции в арабском мире Алжир, бывшая колония Франции. Несмотря на ограниченность своего стратегического объема, Алжир потенциально мог стать одним из кратополитических полюсов в регионе.

Ливия, бывшая итальянская колония, в значительной степени обладает региональной самостоятельностью и претендует на одну из центральных ролей на всем арабском Востоке. Здесь крайне развиты антиатлантистские тенденции, неприязнь к морской цивилизации, популярны идеи объединения арабского мира в единый, противопоставленный Западу (но и независимый от северо-евразийсого блока) конгломерат.

Далее следует Египет, второй важнейший кратополитический полюс в данной области, где сосуществуют проевропейские, атлантистские элементы и тенденции панарабизма, чей смысл в целом одинаков, как в случае Египта, так и в случае Ливии, Ирака и Сирии. Разнятся лишь амбиции лидеров и конкретика предлагаемых проектов.

Израиль геополитически представляет собой совершенно чужеродный элемент в ткани арабского Востока. Это особняком стоящий кратополитический полюс, чье региональное значение заключается в исполнении роли прямого проводника атлантистских, западных, стратегических тенденций. Стратегическая мощь Израиля не является его самостоятельным достоянием как отдельного государства. По целому ряду исторических причин стратегический потенциал Израиля является прямым продолжением стратегического потенциала всего западного мира, и поэтому роль этого государства в контексте арабского Востока исключительно важна. Израиль является геополитическим рычагом прямого давления Запада на все страны арабского региона, причем Израиль выступает не как исполнитель воли какого-то одного из кратополитических полюсов Европы, но представляет весь Запад, а еще более точно, непосредственно США. Подобно тому, как Куба является стратегической базой Евразии у берегов США, так Израиль является прямой стратегической базой США в арабском мире. Отсюда колоссальное значение, которое играет эта маленькая страна не только в вопросах региональной ближневосточной политики, но и в вопросах мирового значения.

Более того, специфика еврейского народа, исторический факт расселения евреев во всех уголках земли, уникальность еврейской религии, сумевший сохраниться в течение многих тысячелетий, и наконец, экстраординарные социальные способности евреев, заставляет рассматривать Израиль и его значение в еще более широкой перспективе. Исключительная солидарность евреев между собой независимо от страны проживания, знаменитая “двойная лояльность” делает Израиль неким аналогом Ватикана, т.е. самостоятельной и суверенной кратополитической единицей. Конечно, при всем этом Израиль никак не может претендовать на особую геополитическую линию, но определенным и крайне специфическим кратополитическим суверенитетом эта страна, действительно, обладает, и зона влияния этого суверенитета выходит далеко за пределы Ближнего Востока, и даже Востока как такового. Почти равнозначными и равновеликими кратополитическими полюсами являются Сирия и Ирак, ориентированные панарабистски, но конкурирующие между собой за право первенства в этой сфере. Той же линии придерживается и маленькая Иордания.

Саудовская Аравия представляет собой совершенно иную кратополитическую реальность. Это полюс арабского мира, связавшего свою судьбу с атлантистской стратегией. Но если Израиль, исполняющий ту же функцию и по этническим и по религиозным признакам, разнится от окружающего арабского мира, и проводя атлантистскую, западническую стратегическую линию, напоминает более колонию, противопоставленную автохтонам, то Саудовская Аравия идет путем сознательно избранного альянса с Западом, сохраняя культурно и религиозно автохтонную идентичность. Отсюда совершенно особая роль, которую эта страна играет в общеарабском и, шире, общеисламском контексте Востока. Смысл этой роли в том, чтобы стратегически трансформировать арабский (исламский) мир в некое подобие “арабского Израиля”, в последовательный и покорный инструмент западной, точнее, американской планетарной политики.

Это очень важный момент — Израиль и Саудовская Аравия (плюс Бахрейн, Кувейт и некоторые другие богатые нефтедобывающие западно ориентированные страны) представляют на “арабском Востоке” не просто проевропейский полюс (как это имеет место в арабских странах северо-западной Африки), но прямые стратегические форпосты США. Это не только обычные береговые зоны, стоящие перед традиционной проблемой геополитического выбора, это прочные форпосты Мирового Острова, его проекции.

Перемещаясь далее на Восток мы попадаем в мир неарабского ислама, иначе называемого иногда “континентальным исламом”. Это три мощных и довольно самостоятельных кратополитических полюса — Турция, Иран, Пакистан.

Турция среди стран континентального ислама более всего тяготеет к Западу и исполняет в региональном масштабе роль, аналогичную Израилю или Саудовской Аравии. Это радикально атлантистская страна, член НАТО. В Турецкой кратополитике, однако, существует две конкурирующие тенденции — одна европейская, другая американская. Первая тенденция стремится ввести Турцию в общий контекст европейских береговых держав в качестве одного из полноценных элементов. Здесь акцент делается на Германию, страну, где в настоящий момент количество турецких эмигрантов достигло невероятно высокого уровня. В случае доминации такой линии Турция становится нормальным государством “береговой зоны”. Вторая тенденция заключается в приоритетной ориентации на США и атлантизм в чистом виде, т.е. в превращении всей турецкой территории в военно-воздушную базу США. Сильно в этой стране и фундаменталистское лобби, которое ориентировано на иную геополитическую модель — на автаркию или интеграцию с державами антизападной ориентации, такими как Иран.

Иран является полюсом антизападной политики не только в границах стран “континентального ислама”, но, шире, во всем исламском мире и даже в пределах всего “Востока”. Это наиболее евразийская и континентальная страна, последовательно проводящая курс на автаркию в отношении Запада (включая Европу) и особенно на отвержение атлантизма. При этом надо подчеркнуть, что Иран по своему стратегическому масштабу является весомым самостоятельным кратополитическим образованием, отдельным силовым полюсом.

Пакистан гораздо теснее связан с Западом, который поддерживал изначально создание этого исламского государства и его отделение от Индии. Пакистан далек от арабского мира и соперничает с континентально ориентированным Ираном. Поэтому он тяготеет к проведению американской стратегии в регионе.

Кратополитический дуализм Пакистана — Ирана проявился в афганской войне, где все исламистские силы моджахедов делились на проиранские и пропакистанские группировки. Пропакистанские силы ориентировались, в конечном итоге, на Запад, а проиранские — на исламский мир.

Сам Афганистан, растерзанный гражданской войной, по вполне понятным причинам самостоятельного кратополитического веса не представляет.

Особым статусом обладают недавно образовавшиеся исламские государства, входящие в СНГ. С геополитической точки зрения — это пространства, которые до последнего времени входили в состав прочного Евразийского блока, но в силу определенных обстоятельств превратились недавно в “береговые зоны”. Такое резкое изменение геополитического статуса делает позицию этих держав неопределенной. С одной стороны, устойчивыми остаются инерциальные континентальные, центростремительные силы и лобби. С другой стороны, нарастают тенденции вхождения в “береговой” пласт с возникновением новых проблем выбора и с усилением действия соответствующих кратополитических влияний соседних государств.

Наиболее масштабными державами являются Казахстан, Узбекистан и Туркменистан, которые могут при определенных обстоятельствах стать весомыми кратополитическими полюсами. Особое место в этой конфигурации занимают кавказские регионы, в которых процессы реструктурализации (того же перехода от статуса евразийской континентальной массы к “береговой зоне”) осложнены наличием там христианских стран и народов (Грузия, Армения, Осетия) и глубокой и давней интегрированностью в геополитику России.

Совершенно самостоятельным кратополитическим образованием “Востока” является Индия, государство, обладающее значительным стратегическим потенциалом и проводящее относительно независимую региональную политику. Индия является образцовым государством “береговой зоны”, в ней наличествуют весь набор соответствующих тенденций, причем в довольно равновесном состоянии. С одной стороны, несмотря на национально- освободительную борьбу против англичан сохраняются связи Индии с Западом, и особенно с англосаксонским миром. Это — атлантистская, талассократическая линия. С другой, Индия тяготеет к континентальной массе, отсюда устойчивая русофилия индийской политики. С третьей стороны, Индия очень ясно осознает свой “береговой статус” и стремится к усилению связей с иными “береговыми” державами (особенно это выразилось в активности Индии в движении “неприсоединившихся” стран).

В более узком кратополитическом аспекте Индия соседствует с довольно мощными государствами, имеющими собственные региональные интересы, чаще всего идущие вразрез с интересами Индии. На Востоке это исламский Пакистан, возникший как самостоятельное государство в результате сепаратистского восстания мусульман, населявших территорию Северной Индии. Исламский сепаратизм, опирающийся на Пакистан, является постоянным дестабилизирующим фактором и внутри самой Индии — в штате Пенджаб.

С востока у Индии иной не очень дружелюбный сосед — Китай, представляющий собой не просто державу, но альтернативную цивилизацию, гигантское стратегическое, демографическое и экономическое пространство, имеющее свои планы на весь регион. Сам Китай -- настолько грандиозное государство, что существует тенденция рассматривать его как самостоятельный геополитический полюс, идущий на смену глобального противостояния России-Евразии и атлантистского мира во главе с США. Это ошибочное мнение основано на смешении между собой двух планов стратегического анализа — геополитического и кратополитического. С точки зрения геополитики, Китай, несмотря на весь свой масштаб остается лишь широкой “береговой зоной” и относится к категории промежуточных пространств, обусловленных противостоянием посторонних в отношении его самого полюсов — евразийско-континентального (Россия) и атлантистско-морского (США). Для того чтобы выступать в качестве самостоятельной геополитической реальности, Китаю остается занять внутренние пространства Heartland’а, включающие как Сибирь, так и восточную территорию России. Пока же этого не произошло, геополитическая роль Китая остается геополитической вторичной, зависимой и “береговой”. С другой стороны, Китай является самостоятельным и вполне суверенным кратополитическим субъектом, и может быть, именно в случае Китая различие между кратополитикой и геополитикой особенно выразительно и наглядно. Не являясь геополитическим субъектом, Китай является масштабным и могущественным кратополитическим субъектом, обладающим значительной степенью суверенности и свободы действий на региональном уровне. Особое положение в кратополитической карте Дальнего Востока занимают Вьетнам, Северная Корея и Монголия, которые со стратегической точки зрения представляют собой прямое продолжение континентальной державы и могут быть рассмотрены как форпосты Евразии, хотя Северная Корея обладает значительной долей кратополитической автаркии в региональном масштабе. И напротив, Южная Корея представляет собой плацдарм атлантизма, равно как и иные тихоокеанские государства, стратегически напрямую входящие в состав сил моря.

И, наконец, совершенно отдельно следует рассматривать Японию, государство, настолько уникальное в общем контексте соседних держав, что его, как и Китай, иногда ошибочно зачисляют в самостоятельный геополитический центр, повторяя ошибку смешения кратополитики с геополитикой.

Япония - могущественный кратополитический субъект тихоокеанского региона, имеющий значительное влияние на восточную часть всего евроазиатского ансамбля. По своему значению Япония сопоставима с Англией, но геополитически с обратным знаком. Если Англия стала полюсом талассократических тенденций, то Япония, напротив, несмотря на свое островное положение, оставалась полюсом континентальной культуры и цивилизации. Отсюда традиционный консерватизм Японии, устойчивость ее традиций, которая сохраняется несмотря на эффективное освоение современных технологий в материальной сфере. Если сравнение с Англией подчеркивает ее особость относительно окружающих стран, то сравнение с Германией указывает на интеграционистский характер ее кратополитики, ориентированной на вовлечение в сферу своего влияния многочисленных островных и материковых пространств.

Япония традиционно отличается крайней антипатией к талассократии, к Западу, к духовному модернизму (хотя успешно заимствует модернизацию техносферы). Главным же региональным соперником Японии является Китай. В геополитическом смысле, Китай долгое время был английской колониальной территорией и служил базой атлантизма на Дальнем Востоке. Япония же традиционно противилась вовлечению в западную морскую реальность. Отсюда древний конфликт, и соответственно, прокитайские симпатии атлантистского лобби в самой Японии, и антикитайские тенденции лобби евразийского, среди европейских держав более всего ориентированного на Германию.

Малые кратополитические ансамбли

Остальные страны — африканские, тихоокеанские и азиатские — не являются важными кратополитическими областями, представляя собой периферию геополитических позиционных напряжений и завися от внешних более могущественных держав.

Конечно, кратополитический и даже геополитический анализ Африки возможен, недаром многие страны этого континента были ареной жесточайших битв между атлантистами и евразийцами во второй половине ХХ века, а сам процесс колонизации, а потом деколонизации отражал динамику кратополитических полюсов Европы и Америки. Но в целом, кроме Южно-Африканской Республики, являющейся в своем элитном слое белой страной, в Африке нет ни одного самостоятельного кратополитического полюса, сопоставимого с мощными региональными державами Европы, Азии и даже Латинской Америки (не говоря уже о геополитических субъектах). Да и сама ЮАР стремительно теряет государственное кратополитическое единство под воздействием внутренних расовых и этнических кризисных процессов. Остается еще Австралия, развитая страна, населенная (в основном, в береговых областях) европейцами, в подавляющем большинстве англосаксами. Но будучи отдаленной от берегов Евразии и других стратегически ключевых пространств, Австралия практически лишена какого-то кратополитического и тем более геополитического самостоятельного значения, оставаясь лишь вспомогательной зоной атлантистского влияния. То же самое справедливо и относительно Новой Зеландии.

Конечно, переходя к более близкому масштабу вполне возможно разбирать кратополитическую ситуацию и в микромасштабе, анализируя более локальные соотношения сил между народами и странами, не являющимися не только геополитически центральными, но и не обладающими статусом кратополитической субъектности. В определенных случаях это как раз и необходимо. Но в такой ситуации внешним предопределяющим фактором будет построение кратополитического контекста, в рамках которого ведется более пристальный анализ.

К примеру, рассмотрение внутреннего конфликта в Судане, стране, не обладающей необходимым объемом для того, что выступать в качестве кратополитического субъекта, предполагает помещение его в контекст геополитики атлантизма и Ватикана (внешние силы, поддерживающие население южных областей, преимущественно христиан или анимистов, ориентированных на сепаратизм в отношении основной исламской зоны страны со столицей в Хартуме), с одной стороны, и в исламско-арабскую реальность — с другой (в этом контексте сам исламский Хартум опирается на фундаменталистские силы Иран и панарабские тенденции). Иными словами, анализ малых кратополитических величин возможен в контексте их помещения в общую схему, где действуют кратополитические субъекты и основные актеры планетарной геополитической дуэли.

Три человечества

Описав в самых общих чертах геополитическую и кратополитическую картину мира, мы вплотную подошли к выяснению структуры спецслужб и их соотношения между собой, их иерархии, их специфики.

Существует высший уровень спецслужб, соответствующий тому, что мы назвали двумя “геополитическими орденами”. Можно назвать их “метаспецслужбами” или “метастратегическими центрами”. Таких центров должно быть только два, хотя их филиалы могут (и должны) находиться среди многочисленных кратополитических центров более низкого уровня. Одна из двух “метаспецслужб” — орден Евразии, другая — орден Атлантики. Аналитики и участники этих организаций имеют дело исключительно с геополитической картой, описывающей цивилизационный дуализм и промежуточные, “береговые” пространства. Каждый из орденов заинтересован в триумфе своей цивилизационной парадигмы — теллурократической или талассократической. Причем, служение этому цивилизационному принципу здесь выше лояльности какому-то конкретному государству или народу.

С социологической точки зрения, типичным представителем геополитического ордена является человек с “утроенным сознанием” или “пневматик”. Это особый и довольно редко встречающийся тип людей, способный усвоить одновременно три параллельные интерпретационные системы применительно к одному и тому же факту или явлению. Как сама геополитика является дисциплиной, синтезирующей данные множества предшествующих дисциплин, так и “пневматики” “метаспецслужб” синтезируют данные, полученные всей совокупностью других, более конвенциальных подразделений спецслужб обычных. Эти два ордена, по определению, должны быть намного более засекречены и покрыты непроницаемой завесой тайны, нежели обычные органы разведки и контрразведки, которые, в свою очередь, являются закрытыми организациями.

Централами геополитических орденов являются, соответственно, Россия (для Евразии) и США (для атлантизма). Здесь следует искать истинных центров геополитических решений, хотя влиятельные и концептуально значимые филиалы могут находиться и в других местах соответствующих стратегических регионов. Смысл всей тайной истории международной политики сводится к противостоянию двух геополитических орденов, к их непрерывной борьбе, к их напряженному и скрытому от внешних глаз позиционному противостоянию, покрытому такой завесой секрета, что подчас даже высшие сотрудники обычных спецслужб не имеют о ней никакого определенного представления. И тем не менее, именно в этой сфере лежат ключи к пониманию истинного содержания столкновения цивилизаций, великой войны континентов.

Обычные спецслужбы принадлежат к кратополитическому уровню, который является, в сущности, подчиненным и второстепенным относительно глобальной цивилизационно-геополитической модели. Но сама эта подчиненность до конца осмысливается и признается только на очень высоком концептуальном уровне, граничащем с собственно геополитическими централами. На всех остальных уровнях доминирует кратополитический анализ ситуации, где высшим силовым и стратегическим критерием берется принцип кратополитической субъектности. Иными словами, спецслужбы тех государств, которые обладают статусом кратополитических субъектов (выше мы эти государства бегло перечислили), считают сами себя последней инстанцией в вопросах выработки и реализации силовой стратегии в региональном масштабе, применительно как к спорным и нейтральным пространствам (с более низким кратополитическим статусом), так и к иным самодостаточным кратополитическим субъектам. Реальная стратификация и конфигурация спецслужб крупных государств соответствует именно такой кратополитической картине — как правило, в самостоятельные отделы выносятся направления деятельности, связанные с конкретным кратополитическим ареалом регионального или планетарного уровней.

Если рассматривать обычные спецслужбы как основные институты теории и практики кратополитики, то следует признать, что количество таких спецслужб будет намного меньше существующих государств. Следует всерьез рассматривать разведку и контрразведку только тех государств, которые обладают полноценным статусом кратополитического субъекта.

К примеру, существует английские, французские, немецкие спецслужбы в Европе. И это полноценные образования, законченные кратополитически структуры. К ним по значению приближается и “спецслужбы Ватикана”. Но вместе с тем испанские, итальянские, греческие или португальские спецслужбы не являются их аналогами. Их следует рассматривать как геополитические филиалы, а еще точнее, как территорию, на которой действуют представители внешних и самостоятельных кратополитических организаций. Точно так же обстоят дела и в иных регионах, где локальные системы безопасности и разведки несамостоятельных кратополитических субъектов выступают как сцена осуществления проектов и операций, задуманных и курируемых из внешних центров — из тех стран, которые, напротив, кратополитической самостоятельностью обладают вполне.

Полноценные кратополитические спецслужбы состоят преимущественно из людей “раздвоенного сознания”, “психиков”. И конкретная профессиональная подготовка таких людей сопряжена с их обучением навыкам оперирования с двумя интерпретационными моделями одновременно. Так как такая особенность предполагает необычные личные качества, способствующие легкости дифференциации от обычной окружающей среды, то классическими представителями спецслужб являются люди неординарного психического склада или представители маргинальных — в этническом, социальном или еще каком-то смыслах — общественных групп. Сплошь и рядом такими людьми становятся личности, склонные к небанальному видению мира, но в отличие от творческой богемы или психически неуравновешенных персонажей, способные долговременно и достоверно имитировать все особенности обыкновенного обывателя. “Психики” — актеры, простирающие нормативы своей профессии на всю экзистенцию. Из такой схемы легко понять, что в тех государствах, которые не обладают кратополитической самостоятельностью и соответствующим статусом субъектности, сотрудники спецслужб делятся на две категории — одна часть (большинство) наделена психологией обычной полицейской службы, т.е. представляют собой классических правоохранительных деятелей, а другая часть (меньшинство) отождествляет себя с внешним кратополитическим центром, в интересах которого и работает. Во втором случае уровень “раздвоения сознания” напоминает соответствующий уровень полноценных кратополитических агентов и подчас влечет за собой смену национальной и культурной самоидентификации (что, впрочем, не редкость для всей сферы “секретных служб” в целом, так как сам архетип ее сотрудников и сфера их деятельности предполагает определенную дифференциацию по отношению к окружающей их социальной и культурной среде).

Структура спецслужб тех государств, которые представляют для кратополитических центров минимальное значение (что бывает довольно редко), сводится целиком и полностью к разновидности внутренних войск или полиции.

И, наконец, подо всем этим многоэтажным уровнем закрытых систем находится собственно правовая область, в которой в полной мере действуют внешние открытые законы, формально зафиксированные в законодательных и нормативных актах. Юридическая сфера и, соответственно, специалисты по гражданскому, уголовному и международному праву представляют собой высшую сферу “профанической” действительности. Это — поле существования “гиликов”, “обычных людей”, ограничивающих свое существование одномерными горизонтальными представлениями о реальности и подчиненные внешним формальным (и неформальным, но разделяемым большинством) юридическим и этическим нормативам. Эта сфера, естественно, в свою очередь, крайне дифференцирована, и включает как специалистов и профессионалов в интерпретации определенных социальных и природных закономерностей, так и людей, ограничивающихся упрощенными суррогатами в объяснении бытия. Но вся эта “несекретная” область общественной жизни оперирует с горизонтальными интерпретационными системами и опирается на тот психологический тип, который принято считать “среднестатистической нормой”.

Большинство населения всех стран, независимо от их геополитического или кратополитического статуса, принадлежит именно к этой самой распространенной “профанической” категории и остается неизменно пленниками “мифа первой степени”. Эти “мифы первой степени” являются результатом искусственной адаптации некоторых кратополитических истин применительно к одномерному уровню “среднестатистического большинства”, причем мифы эти формулируются, корректируются и трансформируются в соответствии с потребностями кратополитических структур. Наиболее показательным мифом такого рода является “миф о суверенности”, лежащий в основе как многочисленных штампов обыденного сознания, так и основополагающих конститутивных актов всех государств. Минимальным суверенитетом могут обладать только реальные кратополитические субъекты, следовательно, в остальных случаях горизонтальный “миф первой степени” является совершенно несостоятельным, и люди, принимающие его всерьез, отчаянно заблуждаются. Но и кратополитический суверенитет, там, где он имеет место на самом деле, целиком и полностью зависит от более высокого геополитического уровня, и от этого заблуждение профанов становится еще более вопиющим. “Кратополитика”, с которой оперируют посвященные, предлагает “психикам” “миф второй степени”, намного более состоятельный, нежели предыдущий, но все же менее адекватный, чем высший геополитический миф, являющийся “мифом третьей степени”. На этом уровне суверенность Германии, Франции, Турции или даже Китая в свою очередь рассматривается как заблуждение, но теперь не как заблуждение “профанов”, а как заблуждение “посвященных”. Посвященных, не преодолевших важной черты, отделяющей “психиков” от “пневматиков”.

Такова в самых общих чертах социальная функция спецслужб, соотнесенная с геополитикой и рассмотренная в свете многочисленных соответствий между организационным, психологическим, интерпретационном и юридическим уровнями.

 


Число прочтений: 1690
Посетитель Комментарий

Добавить комментарий
Имя:
Почта: не публикуется
  © www.bik-rif.ru 2010-2021